— Витя, а где ключ?
— Ключ? Какой ключ?
— Мой ключ.
— Твой? У меня нет твоего, у меня только мои!
— Витя, я не про эти ключи! Где мой ключ на четырнадцать?
— Твой ключ на четырнадцать?
— Да, Витя, ты брал у меня рожковый ключ на четырнадцать на прошлой неделе на полчаса. Где он?
— Рожковый? Да у меня торцевые только ключи, да и на двенадцать, я же киповец: зачем мне ключ на четырнадцать, да ещё рожковый?
— Витя, да откуда я знаю, зачем? Может, ты подрочить им себе хотел. Хватит уже придуриваться, так и скажи: «Не знаю, товарищ мичман, видимо, опять проебал!»
— Подрочить? Фу на Вас, товарищ мичман, для этого я ключ на семьдесят два просил бы!
— Ой, да там только разговоров на семьдесят два, рассказывай, ну.
— Ну не на четырнадцать же, согласись!
— Согласен, но хватит уводить меня в сторону! Может, в носу поковыряться, я не знаю, зачем ты его брал, ты мне не докладывал!
— В носу-то отвёрткой удобнее, ты чё. А…. погоди-ка, Игорь, а где моя отвёртка?
— Отвёртка?
— Да-да, отвёртка! Моя отвёртка с длинным жалом и красной ручечкой! Где она?
— Витя. Ну я же компрессорщик, зачем мне отвёртка с тонким жалом?
— Игорь, а я не знаю. Я как другу тебе дал, не спрашивая! Недели две уж тому, не меньше!
— Да?
— Караганда!
Это не весь диалог, а только малая его часть, и к этому моменту вы уже должны понимать, что смотреть вечно можно не только на текущую воду, горящий огонь и чужую работу, но и на спор двух технарей, а мичман на корабле это не кто иной, как технарь, с поправкой на словосочетание «военно-морской». Конечно, есть ещё и мичмана-минёры, мичмана-акустики и мичмана-коки, но тупиковые ветви развития шальной эволюции мы рассматривать не станем в целях экономии времени и уменьшения градуса обсценной лексики в данном произведении, а вот на мичманов-механиков давайте посмотрим поближе.
Если вы представляете технарей в виде хмурых мужчин с кустистыми бровями, заплатками на коленях, вечно измазанными руками и перебинтованными пальцами, то вы, конечно же, глубоко ошибаетесь, и сейчас я вам расскажу, кто такие настоящие технари. Настоящий технарь — это поэт, который не умеет подбирать рифмы, или музыкант, который не знает нот: то есть в душе он крайне творческая личность, но снаружи хмурый мужчина с кустистыми бровями.
Военно-морской технарь, мичман, кроме того свято чтит завет Степан Осиповича Макарова и помнит о войне, полагая главной своей задачей при подготовке к ней экстремально возможную степень экономии собственных сил, потому что ну как ему ещё к войне-то готовиться? А готовиться надо — Степан Осипович просто так слов на ветер бросать не стал бы.
Мичман, выполняя свои обязанности техника, может и не знать, чем диод отличается от тиристора, и удивлённо тыкать пальцем в схему, говоря: «О, глянь-ка, кто-то диоду хвостик пририсовал!» Но при этом на слух, запах, нюх и чёрте знает что ещё может определить, что не так в механизме и как это исправить, пока не началось.
— Я тебе говорю, Анатолич, она не так жужжит!
— Витя, ну что не так жужжит! Она нормально работает: параметры в норме, лампочки вон все горят, смотри, клапана управляются, фреон течёт, что тут не так?
— Я те говорю: не так она жужжит. Вот-вот сломается: пиздец будет мясу в морозилке и нам с тобой. Особенно тебе.
— Ладно, сейчас схожу за схемами, давай прозвоним, паникёр.
— Да, да. Сходи-сходи. Обязательно.
А когда я с ворохом схем возвращаюсь обратно в трюм, Витя уже сидит и ментально курит, явно всё починив.
Если вы знаете хоть одного взрослого мужчину, то эту позу и это состояние, наверняка, видели. Стоит мужчине удачно сделать хоть какое-то дело (удачно – это в смысле без видимых косяков), как он тут же впадает в это состояние эйфории от вкуса победы, которую он и вкусить-то ещё не успел, а только ожидает. Причём сколь бы ни малы были бы прогнозируемые преимущества и выгоды от сделанного им дела, степень эйфории всегда одинакова, и если мужчина курит, то в этот момент он непременно закуривает, но не как обычно, а особенным способом: вальяжно, с невесть откуда взявшимися плавными движениями и прищуром глаз как у Клинта Иствуда в самом крутом его прищуре; а если не курит или не может по причине того, что он на подводной лодке или жена не разрешает при детях, то всё равно у него те же самые позы и движения, что я и называю «ментально курит». Понаблюдайте.
— Вот он, — и Витя вальяжно пинает ногой блочок, — нашёл гада и заменил, теперь всё нормально жужжит, можно дальше к войне готовиться: без мяса не останемся (заметили, что в данном предложении прямо-таки просятся два восклицательных знака, но их нет, потому что К. Иствуд восклицать в этом случае не стал бы).
— А как ты его нашёл?
— Ну прозвонил, как.
— Чем прозвонил?
— Ну тестером.
— А где у тебя тестер?
— Ай, ну что опять начинается?
— Ну это самое и начинается, да. Я тебе запрещал гвозди вместо предохранителей сувать в приборы?
— Ну запрещал.
— Наказать обещал тебя за это?
— Ну обещал.
— Ну так вот – я ещё раз тебе запрещаю и обещаю!
— Ага. Ну пошли курить уже?
Как и любые творческие люди мичмана чураются грязной и примитивной работы – их тонким душевным организациям претит делать что-либо ниже рангом, чем совершение локального подвига или похода на обед. Вот представьте для примера: сидит симфонический оркестр и играет, не знаю, симфонию. Скрипачи рвут смычки в экстазе, флейтисты и гобойщики пытаются махать потными чёлками на лбах, на литаврах парень даже на перекур не ходит от ответственности — так болеет за общее дело! И играют хорошо, прям вот за душу берут — хоть сейчас за букетом беги, чтоб швырнуть им в ответ за их старания. Но партитуры у них устроены так, что ноты падают на пол, как только их сыграли. Взяли «ля» — она плюх на пол, исполнили «си» — она бумс туда же и так далее. К концу концерта музыканты уже по колено в этих нотах сидят, нервно отталкивая их ножками, и вот финальный аккорд. Зал ревёт от восторга, овации или что там у них, музыканты торжественно раскланиваются с публикой, поправляя фалды фраков, а потом, когда публика, восторженно вздыхая, уходит, утирая слёзы, они достают из-под пуфиков совочки, метёлочки и начинают ноты за собой убирать, вместо того, чтоб мчаться в ресторан и шампанскими винами поливать официантов и друг друга. Трудно себе такое представить, правда? И я не про падающие ноты — их-то как раз представить легко.
Так вот и наши технари: починив компрессор и запустив его пылающие ступени, разве можно допустить, что они начнут убирать вокруг себя пролитое масло, ветошь и лишние запчасти? Тем более, что можно воспользоваться уловкой, которую называют «передать по вахте» — здесь главное придумать железную причину, почему ты сам сделать этого не успел до конца смены, но так как придумывание – вещь творческая в отличие от приборки, то что? Правильно — и следующая смена тоже будет придумывать, почему им убраться было ну совсем не с руки, они и хотели, да, собирались даже, но потом вот и, поэтому — так вот, так что они тут и ни при чём, а не то, что кажется, будто забыли или от лени.
Поэтому отнюдь не удивительно, что киповец Витя бросил рожковый ключ там, где он им что-то крутил, а может, и забивал, а компрессорщик Игорь бросил отвёртку там, где он ей что-то отворачивал, а может, просто выковыривал — оба они мичманы, и это вполне даже логично. Ключ и отвёртку я нашёл и положил к себе в сейф. Как большой любитель драм, я не мог упустить такого сюжета и лишить себя удовольствия понаблюдать за развитием событий, тем более что Игорь с Витей были друзьями, служили вместе чуть не с Цусимского сражения (по их рассказам) и даже жили вместе в одной каюте, выгнав оттуда молодого киповца и откорректировав типовые корабельные расписания. Потому что перед настоящим мичманом нет преград в исполнении его желаний: пришёл, увидел, победил и лёг спать дальше! А уж если их двое…
В связи с отягчающим обстоятельством в виде дружбы толковой драмы никак не выходило. Я и так и сяк подливал маслица в огонь: то вздохну «Ох, Витечка, мне бы ту твою отвёрточку, как бы сейчас пригодилась!», то посетую Игорю, что вот де у него ключик был хороший на четырнадцать – сейчас таких, небось, уже и не делают — всё без толку. Проклятущая дружба эта максимум позволяла им отказывать друг другу в сигаретах или сахаре к чаю с высокомерным задиранием голов и обоюдными обещаниями возобновить угощения моментально после возвращения инструмента. Поговорка «дружба дружбой, а инструмент – врозь», очевидно, не всех видов дружбы касается, а только начальных стадий развития этого отношения. Тем более среди бывалых морских волков. Это молодые, пришедшие недавно из учебок и сходу столкнувшиеся с дефицитом на флоте всего, начиная от обмундирования и заканчивая временем на боевую подготовку, берегли свой инструмент тщательнее, чем некоторые берегут новые платья или окружающую среду — буквально спали с ним. А эти, взращённые на советском зиповском изобилии, до сих пор ещё не обрели до конца чувство того, что и отвёртки с гаечными ключами имеют свойство заканчиваться.
В итоге их месячное вялое противостояние окончилось ничем: турбинисты подарили Игорю ключ на четырнадцать, потому что им такие маленькие размеры всё равно не подходят даже в носу поковыряться, а механик выдал Вите отвёртку, пару раз натолкнувшись на него с ножиком, который Витя носил вместо отвёртки наперевес, и здраво рассудив, что лучше минус одна отвёртка, чем минус очередной пучок его нервов.
Родные же их инструменты в это время медленно покрывались тоской, пылью и ненужными бумажками в моём сейфе, и, сказать честно, я про них вовсе и забыл, и так бы они и лежали там до сих пор, если бы Вите не понадобились красномедные прокладки для манометров. Так как вещь это была дефицитная, то и хранилась она, само собой, в сейфе, хотя какое им вообще можно найти применение за пределами подводной лодки — лично для меня загадка: ну разве что в чаек ими покидаться. Отдав Вите ключи, я продолжил ковыряться с не помню чем я там ковырялся, но точно помню, что в трюме. И минут через несколько такое странное чувство, что какая-то новая субстанция вокруг меня начала сгущаться, и вроде как даже светлее стало, что ли.
А, так это же праведный гнев пылает – точно! Обернувшись в сторону предполагаемого эпицентра, я обнаружил не один, а целых два источника этого искреннего чувства.
— Анатолич, — сурово сказал Витя, — знаешь, что мы обнаружили в твоём сейфе?
— Да! – подтвердил Игорь, хотя подтверждать ещё было нечего.
— Нет, — говорю, — не знаю.
— Мою отвёрточку!
— И мой ключ!
— А, точно! Ведь именно туда я их и положил!
— Так это ты их спиздил у нас, получается!
— Так. Товарищи мичманы, стоп дуть, давайте идентифицируем определения, которыми вы оперируете: отвёрточку я подобрал возле компрессорной станции, а ключ — на пусковой станции центробежного насоса. Дело было поздно ночью, когда вы глушили пивас у кого-то из вас на дому, вокруг никого не было, и инструменты явно не помечены, то есть слово «спиздил» тут можно применить с оооочень большой натяжкой. Я бы употребил слово «нашёл», например.
— Не, ну мы же потом искали, ссорились из-за этого, чо ты молчал-то?
— А ждал, пока страсти накалятся и вспыхнувшее пламя закалит вашу дружбу, как сталь. Так что я попросил бы тут на меня глазами не сверкать, сами проебали — сами на себя и сверкайте.
Стоят, пыхтят, с ноги на ногу переминаются, но остывают уже – с технарём главное что? С технарём главное не поддаваться на его гнев и не показывать слабину, иначе сожрёт и как зовут не спросит. А так творческая натура и двигатель прогресса быстро затушат в нём пыл. Попробуйте как-нибудь на телемастере или кто там у вас из технарей под руками крутится.
— Ладно, Витя,- говорит, в итоге, Игорь, — я пошёл, мне надо там доделать. Слушай, а дай мне отвёртку, не помню, куда свою дел.
— На. Только верни.
— Обижаешь! Минут через двадцать принесу.
— Витя, — спрашиваю я, когда Игорь исчезает, — это что сейчас было?
— Что «это»?
— Ну вот это вот: дай мне отвёрточку, сейчас принесу?
— Ну а что такого-то было?
— Ну вы же месяц из-за этой отвёрточки дулись друг на друга! Меня сейчас чуть не убили за неё же.
— Не, не только за неё, ещё же за ключ.
— Это очень важное дополнение, да.
— Ну у меня теперь две отвёртки же, правильно? Одну можно и проебать. Тем более, что отвёртки приходят и уходят, а друзья, знаешь ли, остаются!
— А чего ты у него ключ тогда не попросил? Чем вот ты эти манометры сейчас закручивать будешь?
— Блииин, забыл же, ну! Пойду сбегаю!
— Виииитя! – кричу ему вслед. — Да я пошутил, у тебя же есть ключ!
— А ты?! Ты чем крутить будешь, чтоб мы быстрей всё сделали? Ключи! Надо больше ключей!
Круг опять замыкается, странное чувство дежавю повисает в воздухе и смотрит на меня с надеждой.
-Ну, — как бы говорит оно, — со второй-то попытки придумаешь что покаверзнее?
Вот даже и не знаю, что ему ответить. Мужская же дружба — вещь довольно специфическая. Не скажу, правда, за людей с гуманитарным складом ума, хотя сам люблю относить себя к ним по причине того, что название моей инженерной специальности с первого раза никто повторить не может, а вот за технарей, пожалуй, скажу. Мужская дружба в отличие от остальных, требующих непременного декларирования с восторгами и взаимными реверансами, протекает тихо и спокойно, берясь неизвестно откуда, может быть, даже с одного взгляда и постепенно укрепляясь поступками, словами и ещё неизвестно чем. Она не бросается в глаза, не преподносится с гордостью на рассмотрение всем и не требует чёткого описания себя, чтобы подтвердить своё существование – она просто есть и всё тут.
Видели когда-нибудь со стороны общение двух друзей, сами при этом оставаясь незамеченными?
— ….
— Эх, да..
— А сам-то как?
— Да так.
— И я так.
— А вот тогда, помнишь?
— А то!
— Вот бы ещё!
— Даааа….
— ….
-…..
— Вот такая хуйня, брат.
— Да, брат, понимаю тебя.
А потом они тушат сигареты и расходятся каждый по своим делам, и вы такой думаете, а что это сейчас было такое, даже и не подозревая о том, какой глубины философский разговор сейчас произошёл и как он добавил оптимизма, сил и, может быть, даже уверенности обоим его участникам. И при этом они ещё отдохнули от текущих проблем, да.
— Витя, вы вообще с Игорем разговариваете когда-нибудь?
— Конечно!
— На отвлечённые темы и в трезвом уме?
— Тоже бывает!
— А ругались когда-нибудь?
— Нет, а зачем?
Не из-за чего или почему, а зачем – это важно, и над этим стоит подумать, если вы не сразу понимаете, в чём тут разница, и не готовы так же ответить про своего друга. А Игорь с Витей до сих пор дружат и даже в ресторанах фотографируются друг с другом, а не с жёнами, ну или друг с другом и с одним там дустом, который в гости приехал.
Мне вообще всегда везло на мичманов за редким исключением, что облегчало мою службу неимоверно. У нас, как и у большинства подводников вообще, не было принято козырять рангами, чинами и чётким знанием уставов, но чрезвычайно ценилось умение молча сделать дело так, чтоб потом его не приходилось переделывать. И везло мне в том прежде всего, что, отдав приказание своему мичману, я мог позволить себе тут же о нём забыть, потому как если мне мой мичман не доложил о каких-то проблемах в выполнении задания, то я мог быть уверен, что он не положил на него болт, а просто забыл доложить о том, что всё сделано. Или даже было сделано ещё до того, как я сообразил, что это нужно сделать, в чём я никогда не получал упрёков или насмешек за тугодумство и невнимательность.
Вот бы все технари такие были, как мой Витя из восемнадцатой дивизии или Вова из двадцать четвёртой – как это облегчило бы жизнь в обществе, но, правда, отвёртками и ключами пришлось бы запастись в изрядном количестве! Небрежность – признак мастерства, если мастерством занимаются люди творческие, а других в технари и не берут – следят за чистотой рядов, знаете ли. Это не означает, конечно, что если вы не можете с ходу подобрать более двух рифм к слову «да» (слово «звезда» третьим не считается), то вы обязательно обладаете техническим складом ума, но. Если при этом вы делаете какое-то дело хорошо, просто потому что вам лень его потом переделывать, то из вас, наверняка, выйдет хороший технарь!
Источник
http://wpristav.com/publ/voennyj_jumor/melodii_blenkerov_i_krejckopfov/5-1-0-1697
