Вячеслав Миронов. Я был на этой войне (Чечня-95). КНИГА ПЕРВАЯ. Глава 7.1

Вячеслав Миронов. Я был на этой войне (Чечня-95). КНИГА ПЕРВАЯ. Глава 7.1      — Помощь медицинская кому нужна? — к бойцам подошел доктор, капитан медицинской службы Женя Иванов. Интеллигентнейший парень, умница. Высокий, худощавый. В очках, усатый, бритый череп, очень он напоминал известного певца Розенбаума. Бойцы дернулись, отворачиваясь от врача.
      — Ничего не надо! — Пассатижи отстранился, но доктор в присущей всем врачам манере схватил его и развернул к себе:
      — Тихо, больной, не дергайся, а то я сам тебе ненароком сломаю что-нибудь. Так, так, кости и перегородка на месте, жить будешь, а если помрешь, то вскрытие покажет причину смерти столь юного и прекрасного создания.
      — Пойдем? — спросил Зубастик у окружающих его офицеров.
      — Давай.
      Я скомандовал и указал пальцем на Бадалова и Пассатижи, а также на саперов:
      — Вперед, мы прикрываем, сильно не задерживайтесь, если много мин, с нас достаточно одного прохода, чтобы только войти и выйти. Господа доктора, вы готовы?
      — Ес, сэр! — за всех докторов ответил Женя.
      Мы двинулись колоной по одному, озираясь и прикрывая спины друг друга, готовые в любой момент рассыпаться и занять круговую оборону. Со стороны оставленной техники никаких звуков, кроме гула работающих двигателей БМП.
      — Женя, — догнал я доктора Иванова, — Юрка просил посмотреть таблетки, чтобы не пьянеть.
      — Есть одно радикальное средство против опьянения, знаешь, какое?
      — Не пить вовсе?
      — Точно! Ты знал?
      — Нет. Просто угадал.
      — Удивительно. Обычно покупаются. Не может быть, что догадался.
      — Женя, видишь ли, я такой же, как ты, циник, и так же, как и ты, стараюсь несерьезно относиться к своей жизни, иначе крыша съедет, а все, что произойдет, — на то воля Божья.
      — Удивительно, как тебе удается сохранять чувство юмора?
      — Все просто, у турок есть чудесное выражение "кысмет", что означает "судьба", вот и я придерживаюсь этого. Судьба есть, и от судьбы, как ты ни вертись, а никуда не денешься. Если тебе на роду написано, что проживешь столько-то и умрешь во столько-то от взрыва гранаты, то, как ты ни крутись, какой бы ни был крутой, какая бы вокруг тебя ни была бы охрана, все равно развесит твои кишки с помощью гранаты. Ну и естественно, что и все остальное так же получается.
      — И ты в самом деле веришь, что так оно и есть?
      — Да, Женя, верю. А ты разве не встречал в своей жизни, практике таких случаев, когда, например, пациент по всем твоим канонам должен быть мертвым, а он вопреки всем твоим стараниям живет? И как бы ты ни отрицал все законы, но по законам бытия он живет. Было, Женя? Только не надо утверждать, что организм его оказался на чудо силен, и прочую чепуху. Согласись, что есть нечто необъяснимое во многих медицинских случаях.
      — Согласен, и особенно много таких случаев проявляется именно здесь, скажем так, в экстремальных ситуациях.
      — И много же случаев, когда вокруг гибнут, а он один как заговоренный идет, и ничто его не берет.
      — Был у меня такой случай. Помнишь, взвод из первого батальона заблудился, оторвался от наших и попал прямиком в засаду?
      — Помню, что не помнить. Их в упор расстреляли.
      — Было трое выживших. Двое раненых, а на одном ни царапины, все тогда думали, что он прятался за спинами других. И по горячке чуть не пришибли. Но раненые подтвердили, что спаслись только благодаря ему, это он вытащил подожженную БМП из-под огня, а когда убедился, что остальные погибли, закинул туда раненых и вывез. Так что ты во многом прав. А сам ты не боишься смерти?
      — Боюсь, Женя, боюсь. Просто, я, наверное, готов к ней, что ли. Но больше, чем смерти, я боюсь, что стану инвалидом. Обещай, Женя, что если я попаду к тебе на стол без какой-нибудь конечности или еще с чем-нибудь, что сделает меня инвалидом — дай мне шанс уйти из жизни спокойно. Сам, я понимаю, ты не пойдешь на это, но мне самому дай такой шанс.
      — Во-первых, по-моему, Слава, у тебя психологический срыв, и у тебя просто шоковое состояние. Я слышал, что было у вас на "Северном" и как ты отказался стрелять в своих. Первым отказался, и что благодаря твоему знакомому коменданту аэропорта наши бывшие союзники также коллегиально приняли решение не расстреливать вас. Так что или напейся, или приди ко мне, я дам тебе таблеток. Кстати, мы сейчас и наберем их. Только не переусердствуй. А насчет смерти, то каждый волен поступать со своей жизнью так, как сочтет нужным. Нет безвыходных ситуаций, всегда есть выбор и выход. Может, этот вариант нас не устраивает, но он всегда есть. Проблемы создают люди, и только люди способны их разрешить.
      — Ни хрена, Женя, ты не понял, — я устало махнул на него рукой, — не нервная я институтка, и никакого срыва у меня нет. Тем мужикам на передовой гораздо тяжелее. Я боюсь будущего инвалида. Я уважаю мужиков, которые, подобно Маресьеву, борются за жизнь, несмотря на все козни и препятствия, но не смогу я. Лучше на гранату без чеки пузом, чем жить инвалидом. Ладно, еще накаркаем, тьфу, тьфу, тьфу!
      — Глянь, Слава, саперы машут, видимо, уже готово. Пошли, а наш моральный диспут продолжим за партией в карты или бутылкой хорошего коньяку.
      — Годится, но все равно — ты так и не дал, подлец, мне обещания. Запомни мою просьбу. Ладно?
      — Ладно-ладно, только отвяжись. Любую просьбу я могу выслушать, но совсем не обязан ее выполнять. Ты понял?
      — Понял. Ладно, пошли.
      — Что-нибудь нашли? — спросил я у саперов, подойдя поближе.
      — Ерунда, товарищ капитан. "Лимонка" была привязана за проволоку к двери, и все, больше ничего, — отрапортовали довольные, что так мало работы, саперы.
      — Идите, внимательно осмотрите всю территорию складов, а как закончите — приходите, поможете грузить ящики.
      Как только бойцы услышали, что им предстоит погрузка ящиков, то их как ветром сдуло, найдешь дурака, и на войне тоже, желающего таскать тяжелые ящики. Пусть даже и во благо большого общего дела.
      Я огляделся. Республиканские аптечные склады представляли собой комплекс больших хранилищ, типа ангаров, и два административных одноэтажных здания. Я обратился к медикам:
      — Ну, что, господа эскулапы, с чего начнем? Зданий — как грязи. Предлагаю рассыпаться на мелкие группы, а вы смотрите, что брать надо, и вытаскиваем во двор, а затем потащим в машины. Вопросы? Возражения? В письменном виде, пожалуйста, и в трех экземплярах
      Раздались смешки, и мы разошлись по территории складов.
      — Женя, — я обратился к Иванову, — ты хоть сам-то знаешь, что хочешь найти?
      — Знаю, — он раскрыл листок с объемистым списком, я заглянул, но в основном там было написано по-латыни, — не смотри, ничего не поймешь.
      — А сам-то разберешь, почерк вроде не твой?
      — Разберусь. Надо смотреть транквилизаторы, противошоковые препараты, для нейростимуляции, противоожоговые, для облегчения дыхания, кардио- и другие.
      Мы подошли к воротам ближайшего ангара. Ворота были закрыты. Я кивнул бойцу:
      — Давай! Только смотри, чтобы рикошетом никого не задело.
      Все отошли за спину бойца, и тот из автомата короткой очередью разнес обычный амбарный замок, а затем и ригель врезного замка. Прошли внутрь полутемного ангара. Вдаль уходили длинные ряды стеллажей с коробками.
      — Смотри, доктор, чем ты нас потом будешь спасать. Только бы срок годности не вышел.
      — Светите только так, чтобы было видно, а то темно, как у негра в заднице.
      — Везде ты, Женя, побывал, все ты знаешь, все ты видел, — с сарказмом я "подковырнул" доктора. Все вокруг одобрительно заржали.
      — Женя, а там действительно темно? — спросил кто-то из темноты. И снова раздался дружный хохот.
      — Как только первого поймаю, то вас, сволочей, по очереди засуну, а потом расскажете, как у него с освещением, — беззлобно огрызнулся доктор.
      — А если мы негритяночку сцапаем, то мы сами проведем ее комплексное обследование.
      — Нет, лучше какую-нибудь мулаточку, они посимпатичней.
      — И кореянки, говорят, тоже очень даже ничего.
      — Да и баба рязанская сейчас тоже не помешает.
      — Нет, мужики, бабы в Европе страшные, лучше наших сибирячек никого нет.
      Так неспешно, весело рассуждая о неграх и женщинах, мы медленно продвигались вдоль рядов с медикаментами.
      — Помогите залезть, — Женя полез на стеллаж, его подсадили, наверху он раскрыл коробку и, подсвечивая себе фонариком, начал рыться в коробочках. — Принимайте, только аккуратно, здесь ампулы.
      — Нашел что-то?
      — Да, церебролизин.
      — А это что за болячка такая, что язык сломаешь?
      — Не болячка, болван, а лекарство, при сотрясении мозга помогает, при контузии.
      — Это молодым солдатам необходимо при контузии, а у нас, офицеров, мозгов уже нет — кость одна, — у меня лирическое настроение. После встряски на "Северном" и предшествовавшего ей совещания особенно не хотелось думать о предстоящих событиях, просто хотелось немного расслабиться.
      — На выпускном курсе в военном училище был у нас в роте один забавный случай, — продолжал я. — Жили мы на последнем курсе в общежитии. Естественно, что порядки уже были послабже, чем на первом. И вот где-то в апреле подъем, в туалет, и нас сержанты начинают выгонять на зарядку. На улице холодно. Обычно мы редко ходили на нее, но тут, я уже не помню почему, но стали нас выгонять на холод. На зарядку. Может, комиссия приехала, а может, еще какая причина приключилась, не помню, хоть убей. И вот один курсант, по фамилии Попов, забил на эту зарядку. Не пойду, мол, и все, хоть режьте. Командира отделения это, естественно, задело за живое, он и разворачивает Попова и кричит, чтобы тот шел. Попов посылает его далеко-далеко. Командир отделения, как отдавший приказ, как записано в Уставе, должен добиться его выполнения всеми доступными ему средствами, и бьет Попова по лицу. А Попов шел из туалета и в руках нес графин, полный воды. Если помните, были в армии такие большие графины, граненые, из толстенного стекла, и вот Попов бьет своего родного командира отделения по голове, аккурат по темечку. Графин разбивается, у командира отделения кровь, смешанная с водой, течет по всему лицу, заливая глаза. Короче, он падает, мы думаем, что убит. Попов растерялся, бросил горлышко от разбитого графина и деру по коридору. Мы все бросились к командиру отделения, а тот отталкивает нас и как тигр несется вслед за Поповым, догоняет его, сбивает с ног и начинает пинать. Еле оттащили. Думали, что шок у парня, вот и не чувствует боли, а кровь идет, череп-то наверняка расколот. Вызвали медсестру из медчасти, та посмотрела, отвезли в больницу, сделали рентген, обследование. Итог: череп цел, ни трещинки, только кожу рассекло, никакое сотрясение мозга у парня не было обнаружено. А вы говорите, что мозги у нас. Кость! Если бы был штатский — помер бы, курсант младшего курса, может, был бы серьезно ранен, а выпускного — хоть бы хны.
      — Да, это точно, у военных череп с первого раза не раскалывается.
      — Доктор, ты много черепов видел, какие крепче?
      — У десантников. Они постоянно головой то об люк самолета бьются, то приземляются на голову, — ангар опять потряс взрыв смеха, — шучу, конечно, у каждого свой череп, но от службы в армии он, к сожалению, толще не становится, а то представляете какой толщины должны они быть у полковников и генералов?
      — Действительно, мужики, представляете, какой череп у Ролина! Прямое попадание из танка выдержит.
      — А можно было бы и без каски в атаку ходить.
      — Помогите залезть, там еще что-то толковое есть, — Женька опять полез наверх, мы его подсаживали и поддерживали. — О, то, что доктор прописал! Принимайте, только аккуратнее.
      Мы приняли небольшую коробку с кардиамином и еще какой-то заразой.
      — Для поддержания сердечной деятельности, — пояснил Женька, спрыгивая и отряхивая пыль.
      Так он еще раз пять поднимался на стеллажи, брал и спускал нам коробки, затем мы вынесли их во двор, оставили на попечение часовых. Затем посетили еще пару ангаров, по размерам меньше, чем первый. Когда выходили из последнего, то карманы были у всех набиты витаминами, а солдаты тащили большие жестяные банки с ними. Все весело кидали их рот, жевали гематоген, кто-то нашел жевательную резинку для курильщиков и усиленно работал челюстями в надежде бросить курить. Я набрал витаминов, гематогена, пластырей от курения, женьшеневого бальзама, таблеток для Юрки, мятных таблеток и еще какой-то дряни.
      У всех было прекрасное настроение. Я посмотрел на часы. По всей видимости, я, может, еще успею на совещание. При воспоминании о совещании я нахмурился, период расслабления закончился, надо возвращаться.
      — Поторопитесь! Солнце заходит.
      Действительно, начали спускаться сумерки.
      — Скорее, берите ящики, не ночевать же здесь.
      Со стороны оставленных БМП раздалась беспорядочная стрельба.
      — Твою мать! Думал, что хоть эта вылазка пройдет спокойно, давай быстрее! — я пошел вперед, неся небольшую коробочку с лекарствами, которую мне отдал Женя, сказав, что там наркотики.
      Для того чтобы все взять, пришлось взорвать небольшую металлическую дверь. Почему раньше до наркотиков никто не добрался, не знаю, но нам, может, просто повезло. Дефицитное лекарство у нас, и чует моя задница, что скоро оно нам ой как пригодится.
      Стрельба через некоторое время постепенно стихла. Непонятно. Или водители что-то напутали, или бой завершился не в нашу пользу.
      — Вперед!
      — Давай!
      — Держись, ребята!
      — Ну, суки, держитесь!
      — Зажарим ублюдков!
      — Лишь бы БМП не спалили!
      С матами и другими криками и возгласами мы помчались по развалинам школы. Верхние этажи этой школы с тыльной стороны обвалились и своими руинами образовали длинную пологую горку до самой аптечной базы. Спускаться по ней было легко, а вот бежать вверх, постоянно спотыкаясь о обломки кирпича и бетона, — это нелегко. Забавно, но в этот момент пришла в голову строчка из детского стихотворения: "Ох, нелегкая это работа — из болота тащить бегемота". Срывая дыхание, падая и поднимаясь, обдирая руки, лицо, разбивая ампулы с лекарством, мы поднялись на второй этаж школы и побежали вниз. Так как коробка у меня была самая маленькая, я выбился в лидеры, и мне первому открылась такая картина: возле наших БМП стояли и премило беседовали с нашими водителями незнакомые солдаты, человек примерно пятнадцать. Я остановился и, оставаясь в тени, внимательно осмотрел открывшийся пейзаж.
      Вроде все тихо. Поблизости не видно, чтобы кто-то залег или подкрадывался. Полная идиллия. Я восстановил дыхание и сплюнул. Опять желто-зеленая слизь. Надо бросать курить. Подошли остальные. С оружием наперевес стали спускаться. Может, дезертиры, а может, и опять беглые зеки. Посмотрим, разберемся.
      Подойдя ближе, увидели, что по всем признакам и параметрам бойцы — наши, такие же, как и мы, "освободители", "участники южного похода". Завидев нашу группу, ко мне подскочил водитель моей БМП и, вскинув руку к шлемофону, начал докладывать:
      — Товарищ капитан, за время вашего отсутствия происшествий не произошло, за исключением — приняли группу солдат-соседей за духов и обстреляли…
      — "Трехсотые", "двухсотые" есть?
      — Нет, мы быстро разобрались.
      — Это хорошо, а то если бы вы все лучше стреляли, то перебили бы друг друга.
      — Товарищ капитан, командир взвода 125 артполка лейтенант Криков! — подошел и представился мало отличавшийся по возрасту от своих подчиненных лейтенант.
      "Криков — Крюков", рифмовалось у меня в голове. Странно, я сегодня вспоминал Крюкова, а тут через несколько часов — Криков. Забавно все это.
      — Ты когда училище окончил? — спросил кто-то из-за спины.
      — В этом году, — не без гордости ответил лейтенант.
      — Понятно, — протянул я, — это счастье, что вы не положили друг друга. Какого черта шарахаетесь по нашей территории?
      — Мы за водой для дивизиона ходили, когда шли, вас не было, а стали возвращаться, вот и напоролись. Людей мало, емкости тяжелые, разведку не выставили, все воду несли.
      Лейтенант говорил и рассказывал от "мы", будто решение принимал не он, а коллегиально, хотя, скорее всего, так и было. Совсем "зеленый" еще. Было желание отчитать его, но сдержался. Пока сам шишек не набьет на свою упрямую башку, не поймет. Вот только "шишки" здесь могут быть первыми и последними. От этих мыслей я сплюнул. Болван, сам загнется и людей положит. Не удержался:
      — В следующий раз, лейтенант, либо людей больше бери, либо баков меньше, а то в засаду угодишь, — понизив голос, сказал я, глядя на него исподлобья.
      Тот поежился под взглядом, хотел, видимо, что-то ответить дерзкое, но потом передумал. Эх, зелень, у тебя на лице все твои мысли видно. Он помялся, потом жалостливо произнес:
      — Товарищ капитан, разрешите с вами пару кварталов проехать, там уже наши, а то топать не хочется, да и на духов нарваться тоже неохота.
      — Садись, вода у тебя из Сунжи? — задал я глупый вопрос, откуда она еще может быть.
      — Да, из Сунжи. Пока набирали, нас два раза обстреляли, — похвастался лейтенант.
      — Если бы хотели прикончить, то посадили бы одного снайпера, так и остался бы ты со своими баками на берегу. Где брали? — я по дороге к БМП развернул карту.
      — Вот здесь, — Криков показал мне место недалеко от школы, пять кварталов вниз. — А вот отсюда стреляли.
      — Ясно, мы там воду брать не будем, а то завтра они будут нас ждать. Вы хоть отпор им дали?
      — Конечно.
      — Ладно, садись.
      Мы погрузились на броню. Вперед. Через два квартала лейтенант попросил остановиться.
      Я дал команду, и машины остановились. Лейтенант Криков со своими бойцами спрыгнули и, помахав нам, пошли к своим, сгибаясь под тяжестью канистр и бидонов. Через полчаса мы прибыли на свой КП. Медики побежали к себе в медроту, сортировать трофеи.
      Я прошел к своему кунгу, там сидел и подбрасывал дрова в печку Пашка.
      — Рассказывай, что нового? — спросил я, снимая бронежилет.
      — Ничего, все на совещании. Это правда, что будем Минутку брать?
      — Правда, — сухо ответил я, — совещание долго идет?
      — Часа полтора уже. Вас спрашивали неоднократно.
      — Иду, — я на ходу закурил и вышел наружу.
      Меся грязь ногами, я подошел к штабу, толпа офицеров и солдат, стоявших перед входом, оживленно что-то обсуждала. Не хотелось выбрасывать такой хороший окурок, да и вновь сидеть и обсуждать самоубийственные планы также не хотелось. Вопрос заключался в том, сколько сотен погибнет из нас. Не хотели вражьи души на "Северном" и в Москве долбить Минутку артиллерией и авиацией. И поджимали со сроками. Сейчас предстояло обсудить, какой батальон отдать на расстрел. Как уцелеть самим. Офицеры что-то мне пытались говорить, но я их не слушал, в голове уже обкатывал фразы и аргументы в пользу своего варианта, он до конца еще не оформился, но что-то забрезжило. Похоже, есть небольшой шанс сократить количество убитых и раненых. Окружающие, видимо, поняв мое состояние, оставили меня в покое. Я молча кивнул им, отшвырнул окурок, который, описав дугу, упал в грязь. Прямо как жизнь, промелькнуло в голове, вот так же, только войдет в зенит, как катится к закату. Сколько жизней в ближайшие дни придет к закату, не дойдя до пика своего расцвета. Войну придумывают старики, они уже импотенты, мудрость еще не пришла, а амбиций хватает, как у молодых, не хотят упускать свою власть, вот и придумывают так, чтобы молодежь умирала за стариковские идеалы. Они же, удовлетворив свои бессмысленные амбиции, будут теперь воровать деньги, отпущенные на восстановление разрушенного. А нас, свидетелей их безумия, временного помешательства, будут загонять в угол. Как это было с "афганцами". Сначала делали из них кумиров, героев, затем начали повествовать о том, что они наркоманы, пьяницы. Исходя из этого постулата, они якобы вырезали мирное население и могли-де воевать только с мирными жителями, с мощным противником им было не справиться. Затем не дали мужикам выговориться, загнали их в угол, обвинили во всех смертных грехах, объявили об "афганском синдроме", забыли, правда, потом перечислить все синдромы на территории Союза. Что ни "точка", то "синдром", многовато для одной страны, пусть даже и такой большой, как Россия.
      Сам себя я "заводил", лучше прийти на совещание уже злым и "заведенным", чем войти и заводиться там. Все уже устали и отупели от бесконечных разговоров и тупикового положения. А тут заходишь агрессивный, злой, готовый порвать любого, кто не согласен с твоей точкой зрения. И привносишь свежую струю, новый взгляд на проблему. Идея начала уже выходить из подсознания. Главное, чтобы не было во Дворце Дудаева наших мужиков, а там мы можем их накрыть. Есть такая штука у саперов — для разминирования, не знаю, как называется, но работает великолепно. Представляет собой небольшую ракету с тремя двигателями, одним маршевым и двумя стартовыми. Эта хреновина взлетает и тащит за собой толстый шланг, набитый тротилом, летит строго в одном направлении. Когда шланг (мы называем его "кишкой") разматывается, то ракета падает, и через полторы секунды после падения тротил, что в "кишке", подрывается, и получается расчищенная колея где-то метра четыре в ширину. Применяется этот "Змей Горыныч" для проделывания проходов в минных полях. Те мины, что не взорвались, после детонации выбрасывает наружу.
      И вот если подобраться поближе к этому екарному дворцу, да и пустить несколько "горынычей", то мало что останется от их богадельни. Главное, уничтожить нижние этажи, он высокий, неустойчивый — завалится вместе с содержимым и духами. Но это, опять же, чтобы внутри не было наших, а только духи. Я подошел к двери, автомат повесил на плечо, толкнул дверь.
      — Разрешите присутствовать, товарищ полковник? — отвлек я Бахеля от объяснения.
      Все командиры батальонов, их начальники штабов, заместители комбрига и офицеры штаба бригады склонились над картой. В темноте, у щели в оконном проеме, заложенном мешками с песком, курило человека четыре.
      — Проходите, Миронов, как съездили?
      — Все хорошо, товарищ полковник.
      — Проходите, не мешайте, что неясно — спросите у окружающих, но потом.
      Вновь он склонился над картой, водя по ней ручкой, как указкой. Я понял, что вопрос идет о штурме Госбанка. Значит, на карте бригада уже перебралась через мосты и успешно преодолела двести метров открытой местности под ураганным огнем противника, надо не забыть спросить, как это им удалось. Но это потом, сейчас не мешать командиру, придет мое время, и выскажу свою заготовку, так же, как и всякий присутствующий. Сначала будет говорить самый младший по званию и должности. Сделано это специально, чтобы не довлело над ним высказанное мнение старших начальников, а потом по возрастающей, и итог подведет командир. Задача оценивать обстановку, принимать решение, отдавать приказ и контролировать его выполнение возлагается только на одного человека в бригаде — на командира. Потом может и начальник штаба как-то боком здесь пролететь, но за все спрос только с командира. Так же будет и на местах. Почему батальон, рота, взвод не выполнил задачу? Виноват командир того подразделения, которое не выполнило задачу. Спрос строгий и короткий, долго разбираться не будут. В лучшем случае сдерут погоны и взашей, поднимать народное хозяйство, ладно, если выслуга для пенсии уже есть, а если нет?
      А могут и под суд, а там и наград всех твоих лишат, и с позором в тюрьму. В нашей стране самая страшная приставка — это "бывший". Если не уважают и плюют, правда, заслуженно, на бывшего Президента, то уж на бывшего боевого командира любого ранга и подавно. А если еще и узнают, что он боевой, то тем более надо его утопить, он же кровью замазан, он, наверное, и мирных жителей убивал. Он военный преступник — ату его, ату!!! Мы сознательные граждане, никого не убивали, и если убивают наших соотечественников в какой-то дыре на юге страны, то, значит, так и надо. Чего еще изволите, господа правители? Отправить наших детей на очередную бойню? Ради Бога! Ведь мы же избрали вас, разве вы можете ошибаться и шельмовать? Ни в жизнь! Не так разве ты рассуждал, читатель? И продолжаешь рассуждать?
      Чехов сказал, что ежедневно по капле необходимо выдавливать из себя раба, остается добавить, чтобы наши правители ежедневно выдавливали из себя хозяина.
      Ведь только стоит посмотреть на карту, как возникает вопрос. Разве может республика, которой не видно на карте, угрожать суверенитету России? Нет, если только не поддерживать и не подкармливать этого опереточного генерала с его пылкими речами. Так, мелкий фюрер с кавказским акцентом. Когда необходимо было убрать Льва Троцкого, добрались до Мексики и даже не гранатой, а простым ледорубом, как бешеную собаку, завалили. А этого бывшего летчика? Не поверю, что не было возможности или желания его уничтожить, то же самое и сейчас.
      Объяви вознаграждение, они сами принесут на блюде его голову, украшенную зеленью. Каждый человек стоит денег, если не можешь его купить, то можешь за половину этой суммы "заказать" его. При условии, если у него на тебя нет компрометирующих материалов или у вас не общий банковский счет в Цюрихском банке.
      А мы, как бараны, пойдем вновь к урнам для голосования и будем голосовать за тех, кто будет поддерживать новые кровавые "разборки", устраивать их, расстреливать наших детей, заставлять ветеранов Великой Отечественной рыться на помойке, вытаскивая порожние бутылки.
      И не идет речь о коммунистах, демократах, социалистах и прочих словоблудах, нет. Все они хотят сами есть кусок с маслом за наш с тобою счет, читатель. А для того чтобы не задумывались над этим грабежом, устраиваются и войны, и катаклизмы.
      Тем временем совещание продолжалось, план был набросан, представлен. Пришло время высказывать свое мнение и видение проблемы. Подошел связист и позвал Сан Саныча к телефону. Все смолкли, может, нас отставят от этой бойни. Тот вернулся к столу мрачнее, чем уходил. Сел на стул, обвел всех беспомощным взглядом, мы молчали, только комбриг не выдержал:
      — Говори, не томи.
      — Получены данные от нашей разведки, оппозиция подтвердила, что во дворец свозятся все наши раненые и захваченные в плен. Просили соблюдать максимальную осторожность при штурме. В авиации отказано, артиллерию использовать только свою. "Ураганов" и "Градов" не будет.
      В полной тишине послышалось кряхтение, звук передвигаемых стульев, шарканье ног и звонкий хруст ломаемого комбригом карандаша. Похоже было, что он сам даже не заметил, как переломил карандаш, продолжая вертеть в руках два обломка, уставившись в одну точку. Все были как парализованные.
      — Нельзя штурмовать без артиллерийской и авиационной подготовки, людей положим, — начал комбат первого батальона.
      — И нельзя штурмовать, когда там наши пленные, погибнут они. Все прекрасно понимаем, что при захвате с артиллерией или без оной они в большинстве погибнут, — продолжил мысль комбат танкового батальона.
      — Либо духи их убьют, либо случайная очередь, взрыв гранаты, мины прекратит их страдания. Но не хочется, ой как не хочется становиться убийцей своих соплеменников. Ситуация патовая, что в лоб, что по лбу, — вслух рассуждал комбат третьего батальона.
      — Пленных вряд ли спасешь, а подчиненных положим больше. Нельзя не учитывать возможность контратак со стороны противника, — подхватил нештатный заместитель комбрига, он же начальник артиллерии.
      Пауза затягивалась. Комбриг отбросил обломки карандаша.
      — Перерыв десять минут. Подчиненным ничего не говорить! После перерыва будьте готовы высказываться по существу, каждому не более трех минут.
      Все повалили на улицу глотнуть свежего воздуха, сходить в туалет, перекурить, обсудить происходящее без командира.
      — Полный звиздец!
      — Что придумали, ублюдки.
      — Теперь точно с ножом в зубах полезем на стены.
      — Думать надо, а не орать, — казалось, что весь этот шум не касался командира танкового батальона. Он обратился к начальнику артиллерии и командирам артдивизионов, они стояли рядом: ***
      — Вы сможете свои самоходки подтащить поближе?
      — Вряд ли. Мосты не выдержат нас. У тебя танк сколько тонн весит? То-то. А мои САУшки потяжелее будут, да и боекомплект у меня меньше, надо постоянно подвозить, а скорость у них — сам знаешь, в три раза меньше. Нас поставить где-то недалеко на закрытых позициях, и через дома и ваши головы мы будем "класть", как скажете.
      Но казалось, что "танковый" комбат его уже не слышал и бормотал себе под нос:
      — Маленький боекомплект, скорость подвоза боеприпасов, револьвер. Надо сделать "револьвер", надо сделать карусель. Точно карусель. Сначала пехота, а затем ураганный огонь из танка. БМП не потянет, слишком маленький калибр.
      Потом он позвал своего начальника штаба, и они что-то начали чертить, обсуждать. Время перерыва закончилось, и все пошли на заседание. Расселись на свои прежние места. Командир начал:
      — Товарищи офицеры, нам всем ясна сложившаяся ситуация. И штурмовать нельзя, и не штурмовать тоже нельзя, мы позвонили во время перерыва Ролину и нашим соседям, с кем предстоит брать Минутку. Все предоставляют нам карт-бланш. Мы должны взять, а какой ценой, это наше дело. Прошу высказываться.
      Повисла тишина. Слово взял "главный танкист":
      — Я понимаю так, что в связи с нахождением наших пленных в здании правительства артиллерию и авиацию применять нельзя, так?
      — Так, — подтвердил комбриг.
      — Тонкое жизненное наблюдение, — кто-то хихикнул из-за спины.
      — У БМП слишком малый калибр и слишком тонкая броня, поэтому вести более-менее эффективный огонь с дальнего расстояния не получится, так?
      — Так, — вновь подтвердил комбриг, еще не понимая, куда клонит комбат.
      — У танков больше броня, больше калибр, но меньше боекомплект, и поэтому ведение огня также будет неэффективно из-за быстро заканчивающегося боекомплекта. Весь вопрос в скорости подвоза боеприпасов. Но загружать танк под огнем противника — это самоубийство, поэтому я предлагаю, чтобы танки сами ездили за боеприпасами. А чтобы огонь велся непрерывно, то предлагаю устроить танковую карусель.
      — Какую карусель?
      — А в этом что-то есть!
      — Башка! Молодец.
      Почти все поняли суть идеи, предлагаемой танкистом. Он подошел к карте и начал рассказывать и показывать:
      — Вот здесь первоначально по мосту выкатываются на противоположный берег два танка, один ведет интенсивный огонь, второй вяло поддерживает, но больше молчит, третий танк стоит посередине моста и ждет своей очереди. У въезда на мост, на нашем берегу, стоит четвертый танк, пятый под загрузкой. Первый ведет интенсивный огонь по цели, расстреляв свой боекомплект, он возвращается на наш берег для погрузки боезапаса. Танк, стоящий посередине моста, занимает положение для стрельбы и открывает огонь. Третий, что в начале моста, выезжает на середину. Во время всех этих перемещений танк, стоявший и не стрелявший, открывает огонь и не дает противнику уничтожить передвигающиеся танки. Тем самым мы обеспечиваем плотность огня, точность, поддержку пехоты. Работаем за артиллерию. Артиллерия может бить по площадям, а мы можем и по форточкам, — закончил под одобрительный смех присутствующих.
      — Вот это здорово!
      — Молодцы танкисты!
      — Спасибо за идею, — комбриг пожал руку танкисту.
      — У меня тоже идея есть, — вперед выступил командир третьего батальона. — Я предлагаю воспользоваться канализационным коллектором для проникновения внутрь здания.
      — А что, мудро.
      — И людей сохраним, и, может, пленных освободим.
      — А если засада? Перебьют как куропаток.
      — Это здорово, но стремное дело.
      — Идея хороша, но мы не знаем, куда и как он может вывести нас. Это первое, второе — чечены и так уже активно используют канализацию как пути подхода и отхода при совершении диверсионных вылазок против нас. Так что там можем нарваться на засаду. Поэтому за идею спасибо, но надо взорвать коллектор, завалить его, чтобы духи к нам в тыл не зашли. Согласен?
      — Да, согласен, — со вздохом разочарования сказал комбат и сел на место.
      — Еще предложения?
      Многие высказывали предложения, но более радикального, чем танкисты, не смогли придумать. Гостиницу "Кавказ" не смогли взять сегодня, и поэтому, по согласованию с "Северным", ее передали для осады и штурма морским пехотинцам. Людей отвели поближе к КП. Было принято решение максимально дать людям отдохнуть, подготовить их и технику к предстоящим боям. В заключение совещания слово взял заместитель командира бригады по воспитательной работе, по-старому "замполит", подполковник Казарцев Сергей Николаевич.
      Роста он был где-то метр шестьдесят пять, сам был не худой, а, как многие пехотинцы, жилистый. Воевал в Афганистане. Его выгодно отличало от многих его соплеменников по прежней политработе то, что он не делал людям гадостей, не бегал по мелочам к командирам и своим кураторам, а просто выполнял свою работу. Умел находить общий язык с людьми, ладить с ними. Среди как офицеров, так и солдат он пользовался авторитетом. Уважали его и за Афганистан, и за способность работать спокойно с окружающими.
      — Товарищи офицеры, позвонили с "Северного" — два московских банка готовятся праздновать свой юбилей и отложенные "бабки" решили пустить на "гуманитарку" для войск в Чечне. Поэтому завтра надо будет отправить транспорт на "Северный" за посылками. В каждой находится спортивный костюм, кроссовки, туалетные принадлежности, блок сигарет, для офицеров по две банки пива, а для бойцов — две банки "колы" или еще чего-то.
      — Хорошо!
      — Пиво!
      — Вот это халява!
      — Повезло тем, кто распределяет гуманитарку.
      — Бери больше — и на раненых, и на погибших!
      — Да, да, берите больше.
      — Помощь нужна?
      — А что за банки?
      — "Менатеп", "Инком", — перекрывая шум, ответил Казарцев.
      — Значит, "менатеповские и инкомовские пайки".
      — "Менатеповские" звучит лучше, почти как "натовские".
      — Сигареты!
      — Кто не курит? Покупаю его сигареты.
      — Подожди, там, может, "Астра" или "Нищий в горах" будет.
      — Правильно, на "Северном" могут подменить.
      — Да, те могут закрысить.
      — Не замылят, мы же на Минутку идем.
      — А им какая разница. Для них было бы лучше выдавать гуманитарку после штурма, себе больше можно оставить.
      — Тихо! — перекрыл шум баритон комбрига.
      Шум почти сразу стих, люди были рады отвлечься от мысли о предстоящем.
      — Тихо! — вновь повторил командир. — Работы у каждого много, и не тратьте время попусту. Вопросы?
      Вопросов у всех было много, но большинство из них были риторическими, и поэтому, зная, что не получишь вразумительного ответа, кроме как "пошел на хрен" и "не умничай", охотников не нашлось. Все разошлись, обсуждая предстоящую халяву. Это сладкое слово "халява"!
      С Юркой мы подошли к Казарцеву:
      — Серега, ты про нас не забудь, когда посылки будешь делить. Самое главное — это сигареты. Может, кто курить не будет.
      — Мужики, вы уже не первые. И еще много ко мне подойдет. Имейте совесть!
      — Юра! Это он о чем?
      — О совести.
      — А что это?
      — Не знаю. Почки знаю, печень знаю, желудок тоже знаю, а вот совесть? Нет, не знаю. А ты, Слава?
      — Не слышал.
      — Серега, у нас есть почти абсолютная монополия на спирт, и неужели ты своих соседей отфутболишь? Нехорошо все это.
      — Ты представляешь, как мы будем в отместку мочиться на колеса твоего автомобиля, да какать нам тоже придется под твоей дверью. Ты представляешь?
      — И так всю оставшуюся войну.
      — А это дурная привычка и может перейти и на мирное время. Будем гадить перед дверями твоей квартиры.
      — Ты только представь себе, выходишь ты утром на службу и падаешь, поскользнувшись на дерьме. Весь такой красивый — и в дерьме. Обидно, да?
      — И все это из-за каких-то сигарет.
      — Придурки.
      — Слава, по-моему, мы недавно это уже слышали.
      — Кстати о птичках, когда будешь на "Северном", передавай привет коменданту Сашке, пусть положит нам побольше сигарет и чего-нибудь от себя.
      — Он вас и не вспомнит.
      — Вспомнит, куда он денется.
      — Так насчет твоего выбора?
      — Какого выбора?
      — Или до окончания службы ты будешь скользить на дерьме, или дашь нам сигарет. С пенсионерами мы не воюем.
      — Да пошли вы…
      — Юра, он выбрал дерьмо.
      — Определенно. Начнем сегодня вечером. Пашка нам поможет.
      — Вас что, специально по всему СибВО искали и поселили в одном кунге?
      — Не только по СибВО. Я из ставки ЮЗН приехал, а Юрка — со СКВО. Поэтому — это судьба, Сергей Николаевич. И придется тебе постоянно нести свой крест.
      — Поскальзываясь на дерьме. Но этого можно избежать…
      — Если подбросить нам сигарет.
      — И тогда мы будем всегда тебя рады видеть.
      — И детям своим будем рассказывать, какой ты замечательный и сердечный человек. А если нет, то тоже расскажем. Что ты дерьмо.
      — Идиоты.
      — Клиент еще не созрел.
      — Ничего, как пару раз упадет — созреет.
      — Так как?
      — Завтра поговорим.
      — Так бы сразу. Спасибо.
      — Клиент созрел. Спокойной ночи.

http://wpristav.com/publ/istorija/vjacheslav_mironov_ja_byl_na_ehtoj_vojne_chechnja_95_kniga_pervaja_glava_7/4-1-0-2077

Комментарии 0
Поделись видео:
Оцените новость
Добавить комментарий