Обет молчания. Глава 9 | Беллетристика | Статьи / книги | world pristav - военно-политическое обозрение


Главная » Статьи » Беллетристика

Обет молчания. Глава 9

Теперь охладимся. Во-первых, как они могли успеть совершить убийство, большую часть времени находясь в 17 квартире? Во-вторых, как могли узнать, что жертва находится в ванной? Не сходится.

А зачем им гадать, если они знали. Знали наверняка! Такая публика на случай не ставит. Боже мой, как все просто! Небольшой жучок, оброненный в ванной или опущенный через вентиляционную шахту до интересующей декоративной решетки, и каждый шаг, каждый вздох потерпевшего услышан. Зажурчала вода в наушниках и машина скорой помощи, стоявшая на улице, въезжает во двор! Этот ребус решен. А вот что делать с пятью минутами, в которые они, как не спеши, никак не могли уложиться? А почему собственно они? — совершил я новый виток в рассуждениях. Профессиональное убийство совершается не числом.

Задев за живое старушек рассуждениями на тему — не та у нас медицина, я скоро узнал что:

— Правда твоя, сынок. В поликлинике очереди... рецепта не допросишься... докторши молоденькие, размалеванные, от ПТУшниц не отличишь... в регистратуре хамят... намедни скорая приезжала, так, не поверишь, фельдшер, рожа чисто уголовник, другой того хуже,на жильцов чуть не матом орали, как будто они в вызове виноваты... разве можно им жизнь доверить...

А доктор-то где? Доктор?! Они же втроем заходили! Куда же доктор исчез?

Вот они пять свободных минут! Все сошлось! Тютелька в тютельку.

Пострадавший открыл краны — внимание! — шлепнулся в воду — сигнал к началу операции. Машина подъехала к нужному подъезду, предварительно, для пущей убедительности, притормозив возле других. Бригада из трех человек — доктор, фельдшер, медбрат зашли в подъезд. Дворе поднялись в 17 квартиру обеспечивать алиби, один проник в квартиру предполагаемой жертвы, воткнул в розетку вилку электробритвы, вошел в ванную, мгновенно бросил ее в воду, придержал рукой, облаченной в диэлектрическую перчатку, голову бьющегося в судорогах человека, притопил его для верности, вытер руку, спокойно покинул квартиру и вместе со спускавшейся бригадой вышел на улицу.

Я вспомнил, как на фотографии увидел, доктора: обычное, каких тысячи, лицо, мешковатая фигура, неторопливые, как будто даже чуть замедленные движения. Средний обыватель, средний, не хватающий звезд с неба, доктор. Человек толпы. И все же это он! Он! Мой враг! Я нашел его. А образ я и не такой могу разыграть. Внешним видом меня не обмануть!

Не доктор он — Убийца!

* * *

Он был профессиональным Убийцей. Это значит, что он убивал людей не для удовольствия, не ради удовлетворения чувства мести — ради денег. Для него это была работа. Кто-то получает зарплату за восьмичасовое стояние у станка, кто-то за сидение у кульмана. Он — за отнятую человеческую жизнь. Сделка. Хочешь много получить — потрудись. Результат от выработки. Лень — себе в убыток.

Он не был жесток — жестокость мешает работе, мучимая жертва поднимает ненужный шум, способна от отчаяния на непрограммированные поступки. Но он не был и милосерден: если заказчики требовали мучений, он истязал обреченного строго по утвержденной программе, не обращая внимания на его крики и мольбы о легкой смерти.

Когда-то Он был простым мальчишкой, любил подраться, пострелять из рогатки воробьев. Потом ходил на танцы и, отстаивая своих девчонок и свою территорию, «учил» с помощью кулаков, а порой и жердин от наспех разобранной скамейки, чужаков, нарушивших границы. Не всегда подобные молодецкие забавы заканчивались добром, случались разбитые носы, приводы в милицию. Случилось и Дело. После одной стенка на стенку драки, зачинщиков потянули по статье за хулиганство. Но Ему только-только исполнилось 18 лет и адвокат предложил переговорить со знакомым райвоенкомом, махнуть два года в колонии общего режима на те же два года, но в рядах СА. Читая характеристику — вспыльчив, нередко жесток, упрям, военком только в затылке чесал. Куда такого? Но, слава богу, в советской армии всякому дело отыщется.

В части Его, как и любого новобранца, прогнали по курсу молодого бойца — заставили заниматься шагистикой, бегать кроссы, зубрить уставы и еще, конечно, драить полы и сортиры, не спать ночами, и терпеть тому подобные, не оговоренные в уставах, но составляющие суть службы, мелочи солдатского бытия. Сержанты, как и положено сержантам, придирались по пустякам, орали в самое ухо команды, подгоняли пинками сапога под зад нерадивых, заставляли часами стоять по стойке смирно, «разбирали» особо непонятливых ночами в каптерке. В общем-то ничего необычного.

Но Ему такое положение дел не понравилось. Однажды на утренней зарядке, на окрик и замах сержанта он ответил жестким ударом кулака в челюсть и вторым ударом, подкованным каблуком тяжелого солдатского сапога, сверху по лицу упавшего. Сержанта со сломанным носом и челюстью отправили в госпиталь. Его отдали под суд воинского трибунала. Приговор — три года дисбата с последующим двухгодичным дослуживанием в части. Но случилось неожиданное.

В изоляторе подсевший к нему майор предложил снять судимость и отправиться служить в спецвойска.

— Что за спец?

— Специальные. Остальное узнаешь после.

И Он дал первую в своей жизни подписку — обязуюсь не разглашать...

В день приезда в часть его избили. Он отбивался как мог, пинаясь и бросая в противников подвернувшиеся под руку предметы, но их было больше. Его повалили и били ногами. Он матерился, рычал, пытался подняться, хватать их зубами. Его снова роняли. Уже плавая в собственной крови, он все еще огрызался и тянулся пальцами к горлу своих мучителей. Его отнесли в санчасть, объяснили, что это жестокий, но необходимый тест на болевую устойчивость, на степень сопротивления. Он его выдержал.

Потом он точно так же бил новичков, не испытывая при этом ни сострадания, ни удовольствия, ни угрызений совести. Так учили.

Изо дня в день из них вытравливали эмоции. Первым сдалось присущее любому человеку чувство брезгливости. Их заставляли переправляться вброд через рвы, заполненные нечистотами. Удерживая на поднятых руках автомат, им приходилось лицом, носом, сжатыми губами расталкивать плавающее на поверхности дерьмо, заныривать в него с головой. На занятиях по выживанию они ели живых лягушек, змей и сусликов, разрывая зубами их дергающиеся тушки. Наконец, их толкали в только что вспоротое брюхо свежезабитых коров и лошадей, и надо было, вдыхая приторный дух парящей крови, оступаясь и скользя во внутренностях, проползти от горла к хвосту. И если ты отказывался, если тебя рвало, упражнение повторяли вновь и вновь.

Постепенно они привыкали, что кровь это только жидкость, а внутренности, вывалившиеся на землю, не более чем набор органов и нет в них ничего ужасающего и противного.

Потом они сами умерщвляли животных, пили горячую кровь, вырезали и ели внутренности, оценивая их отделение от организма не как убийство, а как подготовку к деликатесной еде. Человек не животное, привыкает ко всему.

Наконец, они перешли к людям. Физический барьер — отталкивающий облик смерти с ее кровавой грязью высвобожденной требухи, муками агонии, тайной последнего хрипа был уже преодолен. Смерть как физическое явление их не трогала. Осталось снять нравственный барьер.

— Чем человек отличается от животного. Те же сердце, печень, кишки, заключенные в мешок из кожи. Разве только животное менее опасно: себе подобных без необходимости не уничтожает, не умеет предавать, лгать, ненавидеть. Почему безвредное животное, какого-нибудь кролика или теленка убивать можно, а человека, принесшего сотням своих собратьев горе, грех? — часто размышлял вслух инструктор. — Не понимаю. По мне лучше пощадить бездомную собаку, чем иного человека, — и рассказывал очередную историю, где единственно возможным и благим исходом могло быть и было насильственное лишение жизни главного отрицательного героя.

Затем им крутили кино. По одному заводили в небольшой зал, усаживали на специальное кресло, прикручивали к ножкам и подлокотникам ноги и руки, фиксировали в прямом положении голову, особыми зажимами оттягивали вверх веки, чтобы нельзя было закрыть глаза и показывали на большом экране, в цвете, со стереозвуком, очередной фильм — «Распиловка на электропиле живого человека» или «Сдирание кожи с ребенка с последующим вскрытием брюшной полости». Нет, это были не художественные подделки со спецэффектами, актерами и статистами. Это были настоящие фильмы с настоящей распиловкой человеческого тела, настоящим сдиранием кожи, настоящей кровью и смертью. Они были сняты во время локальных военных конфликтов, сняты подробно, даже как-то с любовью. Не упущена ни единая подробность, ни одна, самая мелкая деталька. В отличие от обычного кинозала, где зритель может уйти с полсеанса, они были вынуждены увидеть весь фильм, от первого до последнего кадра. Они не могли встать, не могли отвернуться, зажмуриться. А если они делали попытку сдвинуть взгляд, их настигал болезненный удар электротоком. Смотри!

После фильма, как полагается, обсуждение. Десятки, сотни вопросов: какой цвет глаз был у жертвы, фасон рубахи, количество пуговиц, форма лезвия ножа, которым вспарывали живот, какие слова кричал убиваемый? Подробно, точно, кратко! Не увидал, запамятовал — новый просмотр!

— Так какие погоны были на исполнителе? Какой системы пистолет? Какие сигареты он курил? Каким был первый разрез? Еще точнее! Еще подробнее!

И так с утра до вечера. Изо дня в день, до тех пор, пока частности не заслонили целое. Они замечали форму черенка ножа, количество дырочек на ремне, но не видели самой смерти. И, значит, она переставала для них существовать. Точно так же забойщик скота видит не умирающих в муках животных, но необходимые производству туши. Смерть становится обыденностью и перестает пугать.

Экзаменом был бой с «мешком». А мешком был не тканный прямоугольник, а живой, правда приговоренный к высшей мере, человек. Его и надлежало убить. Руками. «Мешок» имел право защищаться и, если повезет, отсрочить день своей смерти до следующего боя. Только это вряд ли. Запрещающих правил здесь не было. Наверное поэтому партнера-смертника прозвали «мешком». После такой, без запретов, драки, он, с переломанными костями и порванными мышцами, напоминал мешок с вытащенным содержимым.

Конечно, можно было убить обреченного одним ударом, но особо среди инструкторов ценился длинный бой, где курсант успевал нанести максимальное количество ударов, т.е. с одного «мешка» извлечь наибольшую, с точки зрения учебы, пользу. Как легенду рассказывали, что один выпускник от первого удара до последнего вздоха «держал» жертву шесть часов!

Закончив учебку, Он умел убивать людей холодным и огнестрельным оружием, подручными предметами, просто руками. Он не боялся вида крови и Страшного суда, ведь он убивал не ради корысти, а во имя высших, пусть даже и не всегда понятных, целей. Согласно приказу!

Начав служить, Он убедился в реальной необходимости своей новой профессии. Тактику выжженной земли, не оставляющей противнику возможности поправить свое материальное положение за счет местных ресурсов, придумал еще Александр Македонский. Кто-то должен претворять ее в жизнь: засыпать колодцы, сжигать запасы продовольствия, забивать домашний скот, палить населенные пункты, выселять, а если выселять некуда, уничтожать их население. Это не жестокость, это лишь тактика, затрудняющая врагу продвижение по захваченной территории. Тактика выжженной земли!

В дальних жарких командировках Он поверил в действенность преподанных в учебке навыков. За год службы их подразделение, очищающее от нежелательных элементов кишлак за кишлаком, потеряло лишь одного (!) человека. Исполняющие ту же работу десантные и общевойсковые части не досчитывались после каждой операции по нескольку десятков бойцов! Ответ, объясняющий столь большую разницу, был прост. Они боялись убивать! Они думали, прежде чем стрелять. И получали пулю первыми! Элементарная и, одновременно, имеющая также трагические последствия, ошибка.

Их подразделение не подставлялось чужим пулям, потому что нажать на курок направленного на них автомата было некому. Они убивали всех заранее.

«Видишь дырку — брось гранату!» — был их боевой девиз. Так они и делали.

Огненный вал, не разбирающий кто здесь воин, а кто ребенок, прокатывался через кишлак, оставляя за собой лишь трупы. Среди них, естественно, попадались и «нежелательные элементы». То есть боевые задания выполнялись, причем без потерь со стороны личного состава, что особо отмечалось в наградных приказах. Ах, жестокость? Но кто о ней расскажет? Свидетелей, как впрочем и способных пожаловаться пострадавших, нет. Есть лишь исполнители и мертвецы. Если кто-то посчитает, что лучше жертвовать жизнями своих ребят, чем их врагов, пусть обсудит эту тему с матерями павших.

Нет, они не испытывали угрызений совести. Их этому не учили. Они исполняли, и много лучше прочих, свой воинский долг.

Потом была Африка. Лишь несколько человек отправились туда. Это уже была штучная работа. Для избранных.

Сложившееся в одной из провинций, охваченной революционной борьбой страны, шаткое перемирие было в ущерб нашим интересам и на руку врагам. Каждый день позволял противнику перегруппировывать силы, укреплять свои позиции. Каждый такой упущенный день в дальнейшем пришлось бы оплачивать жизнями наших ребят. А это была не та цена, которую хотелось платить. Советники предложили другой выход.

Небольшой, хорошо экипированный отряд, заброшенный в тыл противника с секретным заданием, нарушил равновесие. Несколько сожженных и расстрелянных деревень, ужасный вид растерзанных жертв, распятые младенцы, обезглавленные старухи и обгаженные религиозные святыни поторопили события, заставили противника нарушить перемирие, за что он и был справедливо уничтожен. Военный и политический выигрыш был очевиден и вновь, малой и главное чужой кровью!

Убийца получил очередное звание и медаль «За заслуги» и личную кличку «Гиена».

За три последующих года Он побывал в командировках в десятке самых экзотических стран. После этого там случались революции, менялись правительства, уходили в отставку главы государств. Он чувствовал себя причастным к самой высокой политике. Но одновременно он начал опасаться за свою судьбу. Он слишком много узнал. С таким «багажом» легко не отпускают. В его поведении ничего не изменилось, он так же ходил на задания, учил уму-разуму новичков, но замечать он стал больше. Внезапно прервалась дружеская переписка с ушедшим в отставку по состоянию здоровья дружком, дошли слухи, что погиб в ДТП его недавний сослуживец. Последней каплей, переполнившей чашу страха, стала операция на Ближнем Востоке. Вырезав заранее указанную семью работника одного союзного посольства, он получил приказ избавиться от свидетеля, т.е. принимавшего участие в операции помощника. Приказ он исполнил двумя выстрелами в голову. Тогда он понял, что рано или поздно чья-то пуля продырявит и его череп. Не отправлять же его в самом деле на заслуженный отдых!

И Он решил исчезнуть.

В очередной отпуск Он выправил документы в дальние Сибирские края, аргументируя это желанием отдохнуть от людей, порыбачить, поохотиться. Зная, что начальство крайне подозрительно относится к потере контроля над агентом более чем на сутки, Он соблазнил поехать с собой нескольких приятелей-сослуживцев. Недели полторы они отдыхали в лесничестве на берегу полноводной сибирской реки — стреляли зайцев, пили водку, парились в бане. Затем ему, по какой-то правдоподобной причине пришлось отлучиться в город. Там, на вокзале, он среди местного синячного люда подыскал похожего на него внешним обликом бродягу. Заманив его щедрой выпивкой, привез поближе к лесничеству и убил, толкнув головой в реку и придержав до тех пор, пока тот не перестал трепыхаться. Спрятал труп и объявился в сторожке лесника. Там, подготавливая события следующего дня, изрядно выпив, затеял спор, что при его рыбацком умении и счастье сможет за одну зорьку отловить полпуда рыбы. Выставил на кон ящик водки и, покачиваясь, пошел на берег отвязывать лодку.

— Брось дурью маяться, — урезонивали его наиболее здравомыслящие. — Протрезвись, потом рыбачь!

Но он, разыгрывая обиду, стоял на своем.

— Да ладно вам. Погребет по холодку, одумается, — похохатывали другие, предвкушая дармовую обильную выпивку.

Наконец на него махнули рукой.

Отгребая от берега, он, демонстративно потеряв равновесие, грохнулся на дно лодки, матерясь встал, снова погреб. Все эти мелкие детальки потом, когда начнется следствие, сыграют ему на руку.

Забросив посреди реки якорь, он расправил удочки и стал ждать, нет, не улова, подходящего момента. Наконец, такой подвернулся. Из домика вышли охладиться приятели, одновременно невдалеке прошел быстроходный катер, раскачав лодку на поднявшейся волне. Он вскрикнул, взмахнул руками и перевернул лодку. С берега все это было прекрасно видно. Друзья-приятели побежали ко второй лодке, а он, отнырнув далеко в сторону, прикрываясь волнами, ушел, растворился в наползающем утреннем тумане. На берегу, слыша далекие голоса перекликающихся друзей, он переоделся. Свою одежду натянул на убитого бомжа, которого, обвязав камнями, притопил в густых, никем не посещаемых камышах. Месяца через три, вернувшись к месту своей гибели, он освободит утопленника от пут и пустит в свободное плавание. Его, конечно, найдут, идентифицируют по остаткам одежды (потому что по всему прочему будет проблематично — три месяца в теплой воде срок не малый), составят акт. Конечно, в других случаях начальство вытребовало бы труп и провело тщательную экспертизу, но здесь, когда все очевидно, когда смерть случилась на глазах по меньшей мере трех его сослуживцев — о чем они, естественно, напишут не один подробный рапорт — долгое расследование вряд ли последует. А бомжа уж тем более не хватятся. Но даже если хватятся, кто сопоставит два, таких разных и удаленных друг от друга события? Он действительно хорошо все придумал. Дело шло не о чужой, а его жизни. Как тут не расстараться!

Все произошло как рассчитывалось. На три месяца они, Убийца и потерявший жизнь за бутылку водки бродяга, «легли на дно». Причем второй на натуральное, речное. Затем утопленник всплыл, был найден, опознан и захоронен. Для всех Он умер, для себя — родился заново.

Своей профессии он не бросил. Да если бы и захотел — не смог, ничего другого делать он не умел. И потянулась по стране цепочка загадочных или напротив до скучного бытовых — это как заказывали — смертей.

В южном регионе он работал уже год. Заявок хватало. Обычно хозяева его не видели. Зачем лишний раз рекламировать свое лицо — он не актер, которому это в избыток. Приемы заказов, обсуждение условий, уточнение сроков и прочие переговоры шли через посредников. По окончании дела соединительное звено убиралось — посредник скоропостижно умирал — цепочка распадалась.

Последний случай был особый. Заказ был очень крупный. Нужно было вычислить и убрать не одного-двух человек, целую сеть. Без помощников здесь обойтись было нельзя. Правилу — показываться не более чем одному человеку — пришлось изменить. Но, как все более понимал Он, его новым друзьям тоже не стоило заживаться на этом свете. Но они об этом еще не догадывались и честно исполняли службу.

Почти месяц Убийца знакомился с обстановкой. Он не любил спешить. Служенье муз не терпит суеты. Для его рода деятельности эта формула подходила как нельзя лучше. Наконец, узнав «клиентов» поближе, Он приступил к действиям.

Первый обреченный выпал из окна. Он сам выбрал свою смерть, пожаловавшись пару раз на работу, что его запилила жена, заставляя повесить недавно купленные гардины. Однажды субботним утром, когда жена была в отъезде, он встал на стремянку, но, как назло, стремянка имела небольшой заводской дефект, а окно было открыто... В самый неподходящий момент она подломилась и жилец упал с шестого этажа на асфальт. Ах, какая трагическая случайность!

Убийца вышел из квартиры, когда к телу еще не успели подойти прохожие. Лестничную клетку, чтобы его случайно не увидели жильцы, блокировали помощники, изображающие бригаду электриков-аварийщиков.

Второй был сердечником и умер от инфаркта, когда пришедший к нему милиционер сообщил, что его десятилетняя дочь изнасилована и обезглавлена бандой преступников и показал ужасные в своей реалистичности (отличный фотомонтаж) фотографии. Когда отец схватился за сердце, милиционер почему-то не вызвал скорую и не подал требуемое лекарство. Отец умер естественной смертью, не потребовалось даже дополнительное лекарственное вмешательство. Его нашла вернувшаяся с занятий дочь...

Третий утонул в собственной ванной по глупости уронив в воду включенную в сеть электробритву. Сколько людям твердят об опасности электричества, а они словно глухие! Отсюда и трагедии.

Три мертвеца за месяц и полное благополучие в милицейских сводках! Убийств не было. Были несчастные случаи, за которые никто не несет ответственности. Убийств не было!

Но были трупы! Но был Убийца!

* * *

На первый взгляд положение было аховым. Один, на чужой территории, против хорошо организованной банды убийц. Шансы — один к миллиону. На первый взгляд. Но я привык не доверять ни первому, ни второму, ни даже десятому взгляду. Я привык считать. Как бухгалтер, как счетовод, нудно, долго, скучно. Нашу работу можно сравнить с математикой, где каждая операция — уравнение с одним или несколькими неизвестными. Нельзя сказать разрешима или безнадежна задача, не попробовав ее решить. Есть только одна разница между складыванием цифр и нелегальной работой: мы, в отличие от школяров, не можем заглянуть в конец учебника, чтобы сверить ответ.

Итак, подобьем бабки. Вначале кредит.

Порученный мне человек погиб. Защитить его я не сумел.

Резидент обложен со всех сторон и реально помочь мне не может, не забывая, однако, подкидывать свежие задания.

Центр далеко да и не станет вмешиваться в местные разборки без крайней необходимости.

Им — имя легион, я в единственном числе.

Они вольны действовать как заблагорассудится, я с оглядкой.

Им каждая кочка в помощь, мне в угрозу.

Я здесь чужак и, значит, почти слеп. Они всевидящи.

У них опыт многочисленных убийств, у меня только Учебка. Попробуй здесь выполни приказ и не сложи буйну голову!

Теперь сведем дебет.

Пункт первый. Меня до сих пор не просчитали, в противном случае давно бы устранили.

Второй. Я знаю, кто будет следующей жертвой, где развернутся события.

И, наконец, я знаю убийц в лицо, знаю их тактику.

Пожалуй, все. Не самый великий список, но и не самый легковесный. Не так уж я и безнадежен.

Ну-ка, еще раз. Я, неприметный, незримый для глаз врага, держу в руке леску с гарантированным живцом — четвертым агентом резидента и знаю облик тех, кто непременно выйдет на охоту. Я знаю, где ждать удара и от кого и, по крайней мере, какое-то время имею возможность действовать безнаказанно! Нет, я не в проигрыше. С таким раскладом можно садиться за стол. Если бы еще немного везения...

Второй адрес я отрабатывал на максимальном приближении. Так действовать было рискованно, но другого выхода я не видел. Наблюдать издалека, значит не иметь возможности вмешаться в события, значит, неизбежно увидеть выносимое из квартиры мертвое тело. А это прямое нарушение четко сформулированного приказа — любой ценой перехватить возвращающегося из командировки помощника резидента и как можно быстрее увести в укрытие — спешно снятую и известную только мне и шефу квартиру. Любой! Пусть даже собственной жизни. Выбор был невелик: я мог исполнить приказ или мог погибнуть, но... предварительно исполнив приказ. И никак иначе!

Вариант торчания возле подъезда я отбросил сразу. Если начата «чистка», то дом со стороны улицы непременно пасут один-два «топтуна». Любой человек, более трех минут находящийся в их поле зрения, будет взят на заметку.

Конечно, можно затаиться где-нибудь на чердаке противоположного дома или в канализационном колодце, но попробуй оттуда быстро выбраться и, главное, появление незнакомого лица в момент прохождения объекта, т.е. возвращения номера четвертого, вызовет двойное подозрение. Меня возьмут под белы рученьки еще до того, как я зайду в подъезд.

Нет, при таком раскладе лучше не прятаться. Говорят — наглость сестра таланта. В Учебке инструктор утверждал, что иногда самый надежный способ спрятаться, это не прятаться вовсе. Так сказать, клин — клином... Как можно разрешить ребус — весь день торчать возле нужной двери и при этом остаться незамеченным, не имея сказочной шапки-невидимки? Как аргументировать свое многочасовое присутствие возле отслеживаемого объекта? Как?! Не знаете? А я, кажется, знаю! Надо сделать доброе дело и тогда непременно воздастся сторицей! Всего-то!

Подъезд, где жил порученный мне агент, был обгажен и обшарпан донельзя. Штукатурка осыпалась, стены в надписях самого неприличного свойства. Ну как тут без ремонта? И отчего не помочь бедолагам жильцам в виде, так сказать, безвозмездной тимуровской помощи? Кто, если не я? А?

Нет, я не поторопился облачиться в рабочую робу, не взял в руки кисть замалевывать хулиганские надписи. Это было бы слишком явно. Так бы я лишь привлек к своей одинокой персоне внимание — кто он, почему делает ремонт именно здесь и именно сегодня? Нет, я должен был оставаться невидимым. А, как показывает опыт, в упор не различается только очень малое и очень большое. Можно заподозрить слежку в одном-двух, ну в пяти торчащих по углам незнакомцах. А в ста?! А в прошедшем парадным строем батальоне курсантов военного училища? Для этого надо быть идиотом, или талантливым суперпрофессионалом. Таким образом большое на проверку приближается к микроскопическому, т.е. становится неразличимым.

Я решил ремонтировать весь дом!

Раздобыв деньги известным еще по первой Учебке способом, я в ближайшем СМУ за три ящика водки получил все необходимое: цемент, краску, кисти, краскопульты, стремянки и даже машину, которая все это привезла по указанному адресу.

В другом СМУ, представившись работником ЖЭУ — мужики, спасайте, положение — хуже хренового, послезавтра комиссия, жильцы пишут петиции, а ремонт на нуле, плачу наличными... — нанял три десятка профессионалов-маляров. Технически это выглядело так. Получивший «на лапу» начальник вызвал доверенных бригадиров и предложил, но естественно, не в ущерб основной работе, выгодную халтуру. Бригадиры поскребли в затылках и ополовинили бригады, оставив на рабочих местах практикантов ПТУшников изображать ударный труд на фронте жилищного строительства.

Что могли увидеть вражьи глаза? Вначале подошла машина из кузова которой с грохотом посбрасывали бочонки с краской, носилки, краскопульты и т.п. строительную дребедень. Затем подъехал, опять-таки нанятый за «гекалитры» автобус, из него радостно переговариваясь, вывалились три десятка штукатуров-маляров, подхватили, разнесли по подъездам инструмент, застучали мастерками. Ну у кого хватит воображения заподозрить, что весь этот шум-гам производится только для того, чтобы прикрыть контрслежку одного единственного агента-спасателя? И что эти машины, кубометры песка, флажки ограждения, десятки по-настоящему вкалывающих работяг и пр. и пр. не более чем маскировка, липа!

Пусть даже найдется особо подозрительный следопыт, что он может узнать? Маляры расскажут, что выполняют срочную работу по заказу ЖЭКа. В ЖЭКе сам черт ногу сломит — на то и контора. Если придут любопытствовать, достаточно ляпнуть что-нибудь бездумное, вроде «Ремонт ведет спецдомстрой 10, по приказу Жилкома Горисполкома! Если интересуетесь подробностями — звоните туда». Ну какой начальник ЖЭКа решится звонить в Исполком? Максимально, что он сделает, это свяжется со своим непосредственным начальством, а тот, соблюдая субординацию, со своим, а тот... И все это время, время. Пока кто-то в чем-то разберется, не день, год закончится!

Да и зачем звонить? Разве дом разрушают, растаскивают на кирпичи, выселяют жильцов? Наоборот, созидают, вершат полезную, в первую очередь для самого ЖЭКа, работу! Затыкают дыру бесконечного прорыва, откуда на голову жэковского начальства хлещет нестихающий поток жалоб, комиссий и т.п. неприятностей. Идет ремонт, на который никогда не хватало ни сил, ни средств. Тут даже если что заподозришь, будешь молчать и радоваться! За тебя твою работу делают и ничего за то не просят! Волшебство! Ну разве найдется безумец, готовый против этого протестовать? А уж человека, способного хоть на мгновение допустить, что все это — дефицитные материалы, люди, техника, ударный труд оплачиваются личным карманом, не сыскать даже в сумасшедшем доме. Кому это может понадобиться? Зачем?? Так что, как ни верти, по всей внешней рискованности моей затеи, она, по сути, была совершенно безопасна.

Облачившись в такую же как у всех робу и тем слившись с толпой, я сновал по подъездам, по этажам, изображая строгого, знающего за что платит, заказчика: мазал по пальцам краску, ковырял ногтем свежеотштукатуренные стены, утверждал колеры, ругался, что не вывесили предупреждающих — осторожно окрашено! — табличек, принимал претензии (почему в нашем подъезде работают только два маляра, а в соседнем восемь?) и благодарности (ну, наконец-то, уважили, спасибо!) жильцов.

Пришлось пообщаться и с представителем ЖЭКа.

— Кто послал, кто послал? Петров! — не без грубости отвечал я ополоумевшему от увиденного инженеру. — Меня послали — я делаю! Чего еще надо? Или вы думаете я сам все это придумал?

И чтобы совсем добить растерявшегося ЖЭКовца, прикрикнул:

— Вам что, не нравится? Так мы можем уйти. Разбирайтесь сами! Эй, мужики!

— Нет, нет, что вы, — затараторил испугавшийся чуть не до икоты инженер, — Это я так. Это ничего. Я думал, может чем помочь?

И, с замершей на губах сладенькой улыбкой, инженер попятился восвояси, боясь дальнейшей беседой спугнуть обрушившееся на ЖЭК счастье. Пусть работают, а то сообразят раньше времени, что перепутали адрес и поминай как звали!

Неожиданным последствием нашей беседы явилось прибытие в мое распоряжение бригады мобилизованных дворников — «Может подмочь чем, подмести, раствор поднести...»

К вечеру энтузиазм рабочих иссяк, а объект все не появлялся. Не на всех возымели действие даже двойные и тройные вечерние надбавки, а больше платить было опасно. Щедрость она тоже меру должна знать. К темноте удалось удержать лишь шесть человек. А его все не было! Всех рабочих я сконцентрировал в интересующий меня подъезд. Сам расположился на лестничной клетке, на этаж ниже охраняемой квартиры, и, стоя на стремянке, тупо штукатурил стену — спасибо первой Учебке, обеспечившей меня полусотней рабочих профессий. Сколько я еще могу протянуть эту волынку, не вызывая подозрений? Час? Два? Три? Не работать же всю ночь?

Стемнело. Я уже подумывал отходные варианты, когда услышал шум подъехавшей к подъезду машины. Хлопнула входная дверь.

— Ну давай, передвигай ногами, чуть-чуть осталось. Что ж ты так накушался? Нельзя же так! — услышал в квадратном проеме лестницы голоса.

Свесившись к перилам я увидел двух крепких, хорошо одетых парней, ведущих под руки... да, именно его, номера четвертого. Он был в полной отключке — руки свободно болтались, ноги волочились по ступенькам.

Неужели я опоздал? Нет, не может быть. Если бы он был мертв, едва ли они тащили бы его в квартиру. Зачем напрасный риск? Бросили бы где-нибудь в глухом месте и все дела. Наверняка им нужно что-то в его жилище, что-то, на что указать может только он. Не человека они несут — ключ от интересующей их двери. После того, как эта дверь раскроется, ключ выбросят за ненадобностью.

Продолжая возить мастерком и насвистывая какую-то мелодию, я лихорадочно соображал, что делать.

Их трое — два ведут моего подзащитного под руки, один страхует сзади. Ребятки крепкие, накачанные и, наверняка вооруженные. Правый и тот что сзади, из той, узнанной мною медицинской бригады. А где доктор?

Шансы один к трем, плюс, наверняка, водитель машины.

— Эй, парень, пододвинь лестницу! — приказал один. — Не видишь человеку плохо.

— Счас, счас! — засуетился я, спрыгнул, оттащил стремянку. Назначенного мне в охрану помощника резидента протащили дальше. Похоже, его накачали наркотиками. Значит какое-то время потребуется для того, чтобы привести его в чувство. Минут 20 — 25 у меня в запасе есть.

Теперь думать! Не спешить. Вначале думать, потом действовать! В открытом, кулак против кулака, бою они скрутят меня в два счета. Вооружиться обломком водопроводной трубы и ждать в засаде например у выхода? Одного я уложу, второй успеет отскочить, третий вытащит пушку и... Отпадает. Сбросить на них сверху стремянку, затем спрыгнуть самому? Чушь. Каскадерство! Это же надо умудриться попасть сразу в три башки. Организовать для захвата нанятых маляров, привлечь жильцов? А как я их уговорю мне поверить? Нормальные, с наверняка отличными документами мужики тащат домой подвыпившего товарища. В чем здесь криминал? За что морду-то бить? Не проходит.

Зайдем с другой стороны. В чем я сильнее их? В физической подготовке? Навряд ли. Умении драться на поражение? Допустим. Но против ствола я бессилен. Во внезапности? Наверное. Нападения они, конечно, не ожидают. В использовании окружающего рельефа? Да. Здесь затормозимся. Подъезд? Лестница? Квартира? Пожалуй, квартира. Но как быстро и бесшумно открыть дверь? Ладно, это после. В чем еще я сильнее? Ну-ка, вспомним Учебку. Чему нас учили такому, что неизвестно простому смертному? И я вспомнил! Темные, вслепую бои! Вот оно! Темнота! Такое им в новинку! Как им драться с невидимкой? А? Бить, но кого? Стрелять, но куда? Вот мы и уравновесили силы. Я, темнота и внезапность. Три на три!

Теперь осталось подготовить инструментарий и сделать темноту. Я прихватил монтировку, спустился вниз к щитовой, вскрыл дверь. Вот они предохранители, рубильник, провода. Можно вырубить свет сейчас, но как умудриться в темноте быстро добежать до нужной квартиры? К тому же на лестничные клетки повылезут жильцы. Нет, мне надо по крайней мере 30 секунд света. Как этого добиться?

Продолжение следует...



Источник: https://www.litmir.me/br/?b=12462&p=31

Категория: Беллетристика | Просмотров: 197 | Добавил: vovanpain | Рейтинг: 0.0/0

поделись ссылкой на материал c друзьями:
Всего комментариев: 0

Другие материалы по теме:
 
avatar



 
Форма входа
нет данных
Логин:
Пароль:

Категории раздела
Мнение, аналитика [232]
История, мемуары [1049]
Техника, оружие [66]
Ликбез, обучение [62]
Загрузка материала [15]
Военный юмор [157]
Беллетристика [563]

Реклама





Видеоподборка
00:07:30

00:05:19

00:37:57

00:01:39

00:08:20

Рекомендации

Бывает такое, что наш сайт заблокирован у некоторых провайдеров и Вы не можете открыть сайт. Чтобы решить эту проблему можете воспользоваться браузером Firefox (TOR).



Калькулятор денежного довольствия военнослужащих



Расчёт жилищной субсидии


Новости партнёров

Мини-чат
Загрузка…
work PriStaV © 2020 При использовании материалов гиперссылка на сайт приветствуетсяХостинг от uCoz
Наверх