Игра на вылет. Часть 15

Беллетристика

Глава тридцать вторая

К Координатору я приближался постепенно. Вернее, если быть до конца честным, не приближался вообще. Без толку. Так, больше изображал суету подготовки, чем работал. Слишком высоко сидел мой новый клиент. Все подходы к нему были надежно заблокированы официальной, положенной по штату, и неофициальной, из рядов заговорщиков, охраной. Я мог только наблюдать издалека за перемещениями его служебного автомобиля. Работой это назвать трудно. С таким же успехом я мог, не напрягая зрение, звонить его секретарям, чтобы узнать, куда и насколько отъехал шеф.

Мой примитивно-лобовой план, столь успешно сработавший на его подчиненном, здесь приказал долго жить. Не мог я ухватить Координатора за лацканы пиджака и, поколачивая натренированным на манекенах лбом по лицу (потому и план лобовой), справляться о его теневой деятельности. Потому что до лацканов дотянуться не мог.

Мог бы я его пристрелить откуда-нибудь издалека, но чего бы я этим добился? Мертвые уст не раскрывают и показаний не дают.

Единственной возможностью разжиться требуемой мне информацией было подвести к объекту «жука». Только для того, чтобы подвести, — надо к нему приблизиться. А как? Клиенты подобного ранга в городском транспорте, где в толкучке нетрудно запустить за воротник облюбованного гражданина не то что «жука», а целого слона, не ездят. Такси не вызывают. По вечерним улицам не бродят. Они вообще в одиночку не живут. У них даже возле постели горячо любимой супруги охранный пост оборудован. У них даже в туалете за унитазом взвод телохранителей хоронится в полном боевом облачении.

Ну ты скажешь — взвод!

Ну не взвод. Ну не за унитазом. Но все равно, без присмотра вверенное им тело охрана не оставляет.

Так уж не оставляет? Нигде и никогда?

Вот за этот вопрос я и зацепился.

А действительно, где объект бывает один? Где хватка телохранителей ослабевает?

Конечно, дома, в кругу семьи, на супружеском лохе. Наверное, в ванне и прилежащих помещениях. А еще? В гостях у престарелой мамаши? В кабинете вышестоящего начальника? В сауне? В больнице? На рыбалке? В объятиях любовницы?

Где еще? Да где угодно.

Нет, так, методом тыка, действовать негоже. Необходима система. Я должен обложить объект со всех сторон. Только так я могу отыскать потайную щелку, ведущую к нему.

Я взял большой лист бумаги и стал вписывать в него все подряд места, где может бывать современный человек. Все, которые только приходили в голову. Раковина на кухне, крыльцо, почтовый ящик, салон автомобиля, кладбище, вестибюль родного учреждения, школа, операционная, плях, театр, купе поезда, бассейн, церковь, стадион… И еще по меньшей мере пять тысяч пунктов. До самых безумных. Я трудился почти целый рабочий день. Я исписал лист с двух сторон и еще три таких же листа. Я даже не предполагал, что обыкновенный человек завязан на такое количество помещений. Я думал, он живет только в квартире и на службе. Я с ужасом смотрел на исписанные листы. А потом стал вычеркивать отдельные пункты.

Служба: крыльцо, вестибюль, коридор, кабинет, туалет… Мимо. Здесь его охраняют как нигде.

Дом.

Дорога.

Квартира любовницы.

Дома родственников и друзей.

Зрелищные и спортивные учреждения.

Вышестоящие кабинеты.

Сауны, бассейны, тренировочные залы, корты…

Профилактории, больницы.

Больницы…

Например, больницы.

На операционный стол его в сопровождении телохранителей, конечно, не потащат. В реанимацию тоже. Публичную клизму в присутствии вооруженных соглядатаев ставить не станут. Это дело интимное. В родильное отделение к жене в полном охранном составе не пустят.

Это уже ближе. Больница — учреждение стерильное. В больницу со своим уставом так просто не вломишься.

Вопрос: как угадать, когда он надумает в реанимацию ложиться? С помощью хиромантии? По линии жизни на ладони?

А если не так трагически? Если без тяжких телесных повреждений? В какие еще кабинеты захаживают наши власть предержащие руководители? Терапевтические? Ухо-горло-нос? Кожно-венерологические? Стоматологические?

Стоматологические — точно! И много чаще других. Кариес штука не редкая. Это не какой-нибудь инфаркт или сифилис. Сердце ну или там другие органы, на которых болезнь вызревает в человеческом организме, пребывают в единственном числе, а зубов — тридцать две штуки. Соответственно вероятность приболеть ими в тридцать два раза выше!

Стоматология — вот ключ к решению проблемы! В зубосверлильном кресле клиента брать надо! И никак иначе!

Поликлинику, где практиковали подобных высокопоставленных больных, найти труда не составило. Не районная поликлиника. Не одна из многих. Посмотреть па карточку больного не без помощи мужского обаяния и мелких, на крупную сумму, подарков тоже удалось. Чуть сложнее дело обстояло с лечащими врачами. Всякий мне не подходил. Мне врач с положением нужен был. И с червоточинкой.

Пирамида положений определилась быстро. Всего-то надо было по коридорам пройтись. Заведующий отделением, первый заместитель, второй заместитель и пр. С червоточинкой предстояло повозиться. Пороки в отличие от должностей на табличках подле дверей не вывешивают.

Пришлось скоротечно влюбляться. Пришлось заводить романы с медсестринским составом поликлиники. Сестры немало чего интересного могут порассказать про своих старших коллег. Если, конечно, доверяют собеседнику.

От медсестер я перешел к замам по материально-техническому снабжению. Далее — к бухгалтерам. Это только кажется, что чем элитарнее учреждение, тем оно благополучнее в смысле злоупотреблений. Как раз наоборот. Приближенность к высокому начальству, ощущение вседозволенности развращают. И потом в этих учреждениях, в отличие от обычных, назначенных для простых смертных, действительно есть что воровать. Быть у воды да не напиться? Рассказывайте мне!

Закончив со служебной деятельностью, я перешел к личной и окололичной жизни. Тоже, кстати, небезынтересной.

Потом к хобби, привычкам, привязанностям и другим порокам.

Потом к ближним и дальним родственникам.

Потом к тайным устремлениям.

Нет, я бы у таких врачей предпочел не лечиться. Здоровье дороже престижа. Мелочиться я не стал и занялся сразу главврачом. Оно и понятно — чем выше сидишь, тем больше следишь. Пороки — это лишь продолжение возможностей.

Ссылаясь на больные зубы, полумифических знакомых и перегруженный чуждыми дензнаками кошелек, я быстро договорился о неофициальном приеме. Закрытые учреждения — это миф для безденежных простаков. Если вы имеете пару кочанов недозревшей, в смысле зеленой, «капусты», вы можете не то что пломбу, даже сердце на другое поменять. Даже свое хорошее — на чужое плохое. Если вам так хочется.

В поликлинику я, конечно, не пошел. И в частный, оформленный на имя родственников жены кабинет тоже. Мне этот стоматолог на моей территории нужен был. Мне кабинет на дом, точнее на временно снятую квартиру, доставили. За дополнительное вознаграждение, естественно. В комплекте. Кресло, бормашина, стерилизатор и медсестра с санитаркой.

Санитарку с медсестрой я отослал. А с главврачом пообщался.

Он меня в кресло усадил и попросил рот раскрыть. Я раскрыл. И минут сорок не закрывал, все ему про его жизнь рассказывая. Про то, что вкладыш у него в дипломе липовый, зато купленная по подложным документам трехкомнатная квартира в центре Москвы натуральная. Что сынок его работает в одной мафиозной группировке, сбывающей в периферийные больницы бывшее в употреблении медицинское оборудование. Кстати, бывшее в больнице его многоуважаемого папаши. Что не далее как три года назад один пациент того доктора скончался от внесения инфекции в результате оказания ему скорой стоматологической помощи в домашних, не соответствующих медицинским требованиям условиях. Дело с трудом замяли. Между прочим, как — тоже вопрос небезынтересный. На этом фоне о мелких прегрешениях — вроде завышения расходных сумм на медикаменты, необоснованного списания дорогостоящих препаратов, приема на работу людей с не соответствующей должности квалификацией, отпуска на сторону наркосодержащих препаратов, шашней с младшим медицинским персоналом и пр. — можно даже не вспоминать. Если, конечно, доктор сумеет проявить достаточную сообразительность.

— Что вы хотите с меня получить?

— Единовременную дружескую помощь.

— Деньгами?

— Медицинскими услугами.

— Конкретней можно?

— Мне надо поставить пломбу.

— Вам?!

— Нет, одному вашему пациенту.

— Можно узнать какому?

Я показал ему написанную на листе фамилию.

— Вы с ума сошли!

— Не более вас, когда вы продали новый импортный стоматологический кабинет на вес, по цене металлолома.

— Зачем вам пломба в чужом рту?

— Это наш с ним маленький секрет. Вы, конечно, можете отказаться, но тогда я не могу обещать, что не оброню листочки с пересказанной вами информацией, прогуливаясь где-нибудь возле городской прокуратуры. Я очень рассеянный человек. Я всегда что-нибудь теряю.

С другой стороны, вы можете согласиться. И тогда получите еще одну квартиру в центре, но уже, скажем, Будапешта. С перспективой вида на жительство. Зачем вам растрачивать свои таланты в стране, где их все равно не оценят по достоинству? Если, конечно, я не помогу.

По-моему, вам предлагают очень выгодную сделку — временная пломба против постоянных свободы и процветания. Согласитесь, лучше работать зубным техником в Венгрии, чем лесорубом в Нарьян-Маре, причем в одной бригаде с собственным сынком. Ну как, мы договорились?

— Все-таки я никак не пойму, что вам дает эта пломба?

— Спокойствие за здоровье хорошего человека. Такое объяснение вас устраивает? Да успокойтесь, я не собираюсь отравлять его таким изысканно-романтическим способом. Для этого я бы нанимал не вас, а его повара, или официанта, или просто мужика с топором за пазухой.

— Ну допустим. Но как это сделать технически? Ждать, когда у него заболит зуб?

— Зачем? Наш врач, если ему не безразлично здоровье пациента, не должен плестись в хвосте болезни. Наш врач должен опережать ее. Нам с вами не безразлично здоровье нашего пациента? Тогда вызовите его на профилактический осмотр, найдите дырку и поставьте пломбу. А лучше пять пломб и среди них одну нужную.

— А неожиданный вызов не болеющего пациента в поликлинику не покажется странным?

— Вы быстро ухватываете суть. Кажется, я был не прав, предлагая вам квартиру в Будапеште. Вам надо покупать квартиру в Женеве, поближе к организации всемирного здравоохранения. Только там вы сможете проявить себя в полной мере. В паре с сынком.

— Перестаньте юродствовать! Говорите по делу.

— А по делу вы не будете вызывать одного пациента в поликлинику. Вы будете вызывать всех пациентов. Тогда никто ничего не заподозрит. Вы что, не способны придумать подходящей причины для того, чтобы поковыряться у своих подопечных в зубах? У вас отшибло фантазию? Ну в конце концов скажите, что произошло чрезвычайное происшествие, что кому-то из высоких пациентов по ошибке вместо особовалютной импортной пломбы поставили цементную отечественную. Что по этой причине здоровью пациента угрожает смертельная опасность. Что местный цемент несовместим с номенклатурной должностью больного. Что вы в панике и вынуждены провести поголовный осмотр. Мне вас надо учить стоматологическим премудростям?

— Значит, если я соглашаюсь сегодня?..

— То завтра к вашему достатку прирастает три квадратных метра импортной жилплощади. Можно в долларовом эквиваленте. И так — в арифметической прогрессии, вплоть до дня установки пломбы.

— Пломба, конечно, ваша?

— Конечно. И еще одно условие. Мне надо присутствовать при лечении. Лично. Например, в качестве медбрата. Мне надо посмотреть на пациента. Мне надо быть уверенным, что вы не перепутаете пломбировочный материал.

Но, как я уже говорил выше, вы можете отказаться. У нас в стране свобода вероисповедания. И очень гуманный Уголовный кодекс. Что для вас, возможно, даже более важно.

— Да ладно вам! Я согласен. Вынужденно согласен.

— Тогда разрешите откланяться.

— А зубы?

— Ах зубы? Нет, спасибо. Не хочу, чтобы вы, случайно сверля зуб, просверлили мне голову. Навылет. Вы потом скажете, что дупло оказалось очень длинным. А мне придется сквозняком в мозгах мучиться. А я сквозняков боюсь…

Через три дня в зубе у интересующего меня пациента была поставлена пломба. Моя пломба. Под моим личным присмотром.

Цена этой пломбы была велика даже по меркам этой закрытой поликлиники. Цена у нее была как пятилетняя зарплата всех работников этой поликлиники. Но цена соответствовала материалу, из которого она была изготовлена. Пломба была «живая». Она подпитывалась энергией химических реакций, вызываемых соприкосновением ее оболочки со слюной (для чего дупло не было запечатано наглухо), и передавала на приемник все то, что говорил или даже шептал человек, в зубах которого она завязла.

Пломба была миниатюрным микрофоном. Единственным его недостатком была недостаточная мощность. Из-за этой технической недоработки в ближайшие дни мне предстояло, словно собачке, посаженной на поводок, следовать за своей пломбой, удаляясь не далее чем на девятьсот метров. Ну да в условиях города это нетрудно. Это не в чистом поле, где всякий человек за версту виден.

А стоматолог опасался, что я отравлю его пациента. Чудак. Он мне живой нужен. Мыслящий. Говорящий. Свидетельствующий.

Глава тридцать третья

Координатора вызвало облеченное властью Лицо. Четвертый раз за все время с начала разработки Акции.

— Все, — сказало облеченное властью Лицо. — Деятельность сворачиваем. Полностью. Что можно было сделать, вы сделали. Дальнейшее продолжение работ следует признать нецелесообразным. Оно принесет один лишь вред. Это не только мое мнение. Постарайтесь смягчить возможные последствия.

— Но в деле остались неясности, которые, боюсь…

— А вы не бойтесь. Вы свою работу сделали. Дело закрыто. Давайте к нему больше не возвращаться. Технические детали прошу решить самостоятельно. Сколько времени вам понадобится на окончательную урегулировку вопроса?

— Две недели.

— Хорошо. Две недели. Вы свободны.

— Спасибо.

На листе против шифроимен участников заговора Координатор расставил галочки.

Первая галочка встала против фамилии Чистильщика.

Координатор очень сожалел, что поспешил, что не за понюшку табака отдал нескольких своих друзей. Он поторопился всего на несколько дней. Но кто мог знать, что операция завершится так быстро. Так неожиданно. И так странно.

Координатор открыл календарь и наметил встречи со всеми участвовавшими в заговоре Руководителями. Первую встречу он назначил через час. Две недели были не таким большим сроком, чтобы откладывать дела на завтра.

Глава тридцать четвертая

Две недели Координатор, сам того не зная, давал показания. Он говорил много и часто. Такая у него работа. Из тысяч слетающих с его губ слов мне были полезны лишь отдельные. Они попадались не часто, как золотые самородки в сотнях тонн перемытой пустой породы. Но Цена им была такая же. Золотая цена. Кроме того, что Координатор говорил, он еще и слушал. И вместе с ним слушал я. Слово к слову, предложение к предложению собирался золотой запас информации.

Иногда голос Координатора пропадал. Совсем. Скорее всего когда он заходил в экранированную спецкомнату. Там он вел самые свои конфиденциальные разговоры. Туда я своими электронными ушами пролезть не мог. Но даже того, что говорилось вне пределов защищенных помещений, хватало с избытком для доказательства существования заговора.

Возможно скрыть информацию при фрагмеятальном подслушивании, но при тотальном, ведущемся круглые сутки, — безнадежно. Правда все равно вылезет наружу. Как шило из мешка. Из двух фактов, упомянутых в двух разделенных десятками часов и сотнями метров разговорах, можно, умеючи, вывести третий, уже не такой безобидный, как первые два. Главное, знать, что ищешь.

Я знал, что ищу. И умел искать. Медленно, по волоконцу я налеплял на скелет заговора столь недостававшее мне мясо — фамилии, адреса, события. Связочку к связочке. Мышцу к мышце. Хрящ к хрящу.

Заговор облекался в плоть.

Единственной гарантированной возможностью пресечь утечку информации — прекратить свою противоправную деятельность, залечь на дно — заговорщики воспользоваться не захотели. Или не смогли. Возможно, они просто не допускали, что кто-то сумел дотянуться до таких верхов, и я, оторвавшись, оказался в «мертвой зоне». Возможно, руководившие заговором политики прокалывались на элементарном незнании основ конспирации. Ведь они не были профессиональными разведчиками и не владели, искусством самоцензуры. Они не умели запоминать то, о чем, в каком контексте и какими словами говорили вчера, позавчера или неделю назад. А может быть, неудавшимся заговорщикам так поджарило пятки, что о стопроцентном соблюдении мер безопасности разговор уже не шел. Как говорится, не до жиру — быть бы живу.

В любом случае на мои микрокассеты шла информация от которой всякая служба Безопасности пришла бы в крайнюю степень возбуждения. И в состояние повышенной боевой готовности. А если приплюсовать сюда все то, что я узнал ранее, да помножить на голоса, которые звучали на кассете, то бомбочка выходила сверхубойная. Мегатонная бомбочка! Термоядерная! Это уже не мои субъективные «измышления». Это личные, пусть и не добровольные показания лиц самых высоких эшелонов власти. Их оспорить невозможно. И затереть невозможно на уровне среднего командного звена. Фигуры подобного масштаба выходят за пределы их компетенции. Решения по ним могут приниматься только с ведома Первого. Скрыть от него информацию, касающуюся заговорщиков, — значит, вместе с ними вступать в сговор, направленный на свержение ныне существующего законного правительства, на физическое устранение его главы. Дальше ехать некуда. Дальше только открытый вооруженный мятеж. Если он до сих пор не произошел, значит, остались какие-то силы, стоящие за Президента. И, значит, ему и, значит, мне есть на кого опереться.

Все. Шаг до финиша. Окончательного финиша. Выше лезть некуда! Теперь или пан, или окончательно пропал. Причем не один «пропал». А вместе с Первым. Вместе со своим Верховным Главнокомандующим.

Теперь недолго. Теперь остались мелочи. Предпродажная подготовка. Помещение картины в подобающую ей раму. Тара.

Обычно в нашей епархии наведением окончательного лоска занимается начальство. Это их обязанность — разрозненную, шероховатую, порой с запахом пота, крови и пороховой гари информацию, поступившую от агентов, превращать в красивые, а главное — понятные тексты, изложенные на опломбированной, «в одном экземпляре, после прочтения уничтожить» бумаге или в словесные, с указочкой, картами и таблицами доклады.

Увы, в этой операции у меня, кроме меня, начальников не было. Поэтому над рапортами-докладами пришлось корпеть самому.

Несколько дней я, словно первоклассник, решающий задачу за пятый класс, изгрызал наконечник авторучки, пытаясь привести добытые мною сведения в удобоваримый для непрофессионалов вид. Строго говоря, я писал два рапорта. Один, победнее — для президентской безопасности. Другой, побогаче — лично для главы государства. С помощью первого я намеревался, если не изобрету других способов, обеспечить себе высочайшую аудиенцию. Второй рапорт должен был все и вся поставить на свои места, а кое-кого и к стенке. Во втором рапорте я не скрывал ничего.

Все факты, начиная от первых тревожных догадок, вызванных проработкой источников открытой информации, и кончая последним разговором Координатора с неизвестным, но, судя по обращению, не последним в стране лицом, я выстроил в хронологическом порядке. От А к Я.

Там было все — дестабилизация регионов, устранение неугодных, мешающих заговорщикам лиц, тюремные бунты, преследование агента, ведущего расследование (то есть меня, но в рапорте в третьем лице), тренировочные лагеря, Акция… Там была даже Контора. Скрывать ее от человека, который о ней знал, смысла не имело. Отдельной строкой — люди, оказавшие, в том числе ценой собственной жизни, помощь мне и, значит, помощь ему.

Рапорт получился похожим на многостраничный приключенческий роман. Только с цифрами, числами, адресами, фамилиями. Ну уж как получился. Из песни слова не выкинешь. А если выкинешь, это будет уже совсем другая песня.

Все материалы я перегнал на микропленку, а сам доклад с приложением оригиналов документов, магнитофонных записей и т. п. вещественных доказательств укрыл в надежном месте. Их я постановил передать только Президенту и только после личной встречи. Из рук в руки.

Я все еще не исключал возможности, что меня пристрелят или ошельмуют где-нибудь на пороге самого высокого в стране кабинета. Точнее, сейчас я это не исключал в еще большей степени, чем раньше. Я не хотел за просто так терять информацию, которая единственная гарантировала мне доверие Первого. Я не мог надеяться на авось. То, что я обогнал всех на финишной прямой, еще не значило, что я не споткнусь и не переломаю себе ноги в сантиметре от той финишной ленты.

Финиш — это когда за чертой. До нее мне следует бежать в полную силу. Слишком многие на моем веку спецы проиграли именно из-за того, что выиграли. Слишком рано они расслабились. Слишком рано ослабили хватку. Я не хотел повторять их судьбу. Я хотел преодолеть эти последние сантиметры. И желательно живым.

Рапорт был закончен. Последняя точка поставлена. Осталось наложить на него резюме. Его резюме. Осталось доставить рапорт на стол Президента.

Теперь, когда я имел полный набор доказательств, это было сделать проще. И одновременно сложнее. Ставки в игре возросли. Раньше я был только информатором. Теперь я располагал документальным подтверждением своих предположений. Цена моей головы выросла тысячекратно. Цена моей головы стала равна цене голов заговорщиков. Эта была не та плата, которая их устроит.

Как только я мелькну на подступах к Президенту, как только они узнают, с чем я к нему иду, они спустят на меня всю свору. Всю, до последней беспородной дворняги.

Именно поэтому мне надо снизить число посредников между мной и Президентом до минимума. Чем меньше будет людей, передающих информацию, тем меньше шансов, что она уйдет на сторону. Веревки рвутся в местах перевязки.

Я снова обложился бумагой. Я снова применил прием, использованный при поисках подходов к Координатору. Я начал отмечать места, где предположительно может бывать Президент.

Спальня — ванна — кухня — туалет — машина…

Моя задача усложнялась тем, что в своих расчетах я должен был учитывать не только самого Президента, но и его ближайшее окружение: жену, детей, близких родственников, вхожих в дом помощников. Это были посредники первого круга. Они тоже захаживали в спальни — ванны — кухни — туалеты, они тоже ездили в машинах. Отсюда количество мест посещений вырастало в геометрической прогрессии. Вычерчиваемые мною таблицы напоминали картину взрыва. Точка в центре и расходящиеся по кругу, увеличивающиеся в объеме волны выброшенных газов. Человек цеплялся за человека, помещение — за помещение.

Я боролся с разрастающейся «географией», как средневековый рыцарь с напавшими на него варварами. Я был сильнее. Но варваров было больше. Я пал в неравной схватке.

Нет, так нельзя. Надо начинать с Президента. Лично. А уже потом переходить к окружению, составляя на каждого свою схему. Ссыпать все в одну кучу — дело безнадежное.

Спальня — ванна — кухня — туалет — машина…

А если расширительно? Спальня: кровать, тумбочка, зеркало, бра, выключатель, подушка… На первый взгляд подобная деталировка бессмысленна — при чем здесь подушка? Мне на подушке с Президентом не встречаться. Но, с другой стороны, я ведь ищу не место встречи, а ход, ведущий к собеседнику. И подсказать его может именно деталь. Да хоть та же подушка! На которой Президент, между прочим, лежит каждый вечер. Ухом лежит!

Кстати, любопытная мысль, которую не помешает запомнить.

А что еще есть в спальне?

И я начал состазлять новые тысячепуиктные списки.

Дверь. На двери ручка. В ручке болт. На болту гайка. Но уже с другой стороны двери…

Каждый список я прорабатывал отдельно. Каждый пункт обдумывал самьм тщательным образом.

Лампочка. Допустим, лампочка. Допустим, она перегорела. Кто ее меняет? Домашние? Едва ли. Скорее всего приглашенный электрик. А какой электрик? Специальный или жэка, обслуживающего дом? Ведь кто-то должен обслуживать дом, даже если он и правительственный, Наверное, все-таки специальный, получающий зарплату в Безопасности. Или у них весь жэк специальный? От Безопасности? Наверное, так. Это мы узнаем. В любом случае, откуда берется лампочка, которую ставят взамен перегоревшей? Из магазина? Или из жэка? А откуда берет жэк? Со склада? И где тот склад? И откуда на него поступают лампочки? С другого склада или с завода? И где находится этот завод?

Так по цепочке все ниже и ниже, туда, где контроль сил Безопасности ослаблен. Глядишь, и в спальне Президента вкручена лампочка с «жучком», который передает информацию, но не радиоимпульсом, который можно засечь, а например, по проводу подходящей электросети. Возможно такое технически? Честно говоря, не знаю. Но почему бы и нет?

Зафиксируем как черновую идею.

Или, допустим, батарея центрального отопления…

Что вы говорите? Что это безумная работа — обмозговывать каждый предмет, который может оказаться в каждом из сотен помещений, где может оказаться (а может и не оказаться!) Президент? И я то же самое говорю. Безумная. Только у нас вся работа такая.

А как, скажите, иначе можно отыскать подходы к человеку, опекаемому армией профессиональных ищеек? Они ведь тоже каждую вещицу исщупают на предмет ее потенциальной угрозы. Тут кто большую усидчивость проявит, тот и выиграет.

Поехали дальше. Зажим на гардине, удерживающей штору над окном…

После многочасовых выбраковок я сузил список до ста двадцати семи пунктов. Оконное стекло, домашняя кошка, телевизор…

Оконное стекло можно попытаться прострелить с помощью специальной, усиленного боя винтовки. Окно придется выбирать второстепенное, где бронезащита пожиже. В пулю вложить микросообщение на магнитной проволоке или другом динамически устойчивом носителе. Пулю, конечно, будут осматривать криминалисты из службы Безопасности. Они обратят внимание на постороннее вложение, прочитают «информашку», передадут ее Хозяину…

Кошку можно выманить «на кавалера» куда-нибудь на дальний чердак, нашпиговать аппаратурой и живой и здоровой вернуть хозяевам. Глядишь, она однажды и заговорит человеческим голосом…

Телевизор…

Что, фантастические идеи? А мне другие и не нужны. Мне другие бесполезны. Реалистичные пути давно выявлены и перекрыты. На фантастику вся надежда. Пусть 99 процентов из них отпадут как абсолютно нереальные. Пусть останется один процент. Мне его будет довольно. В него я вцеплюсь мертвой хваткой!

А что касается фантастичности предложенных черновых идей, это меня волнует меньше всего. Двести лет назад люди считали, что невозможно летать по воздуху или видеть человека, находящегося за тысячи километров. Придумывали ковры-самолеты и волшебные яблочки, катающиеся по хрустальным блюдцам. А другие помозговали и превратили мечты в реальные самолеты и телевизоры. Это я к тому, что фантастичность идеи не свидетельствует о ее технической невозможности. Вопрос только в мозгах и субсидиях. В первом — субсидиях — я по известным причинам не ограничен. Во втором также. Потому что не ограничен в первом.

Например, телевизор…

На телевизоре я в конечном счете и остановился.

Телевизионный приемник (слово-то какое многообещающее, чувствуете) есть в каждом доме. И уж, конечно, в президентском. Нашему Президенту без телевизора нельзя. Он, случается, через него только и узнаете событиях, происходящих в стране. Традиция у нас такая.

И почему бы мне на этот телевизионный приемник не ретранслировать свое сообщение? Скажем, в качестве добавки к информационной программе «Время». Сразу после спортивных новостей.

Только как передать? Захватить на пару часов Останкинскую телебашню? Или точно такую же построить во дворе президентского дома? Правда, строить долгонько. И не нужно. Мне массовое телевизионное вещание ни к чему. У меня зритель единственный. Отсюда соответствующие требования к средствам технического вещания. Не самые высокие требования.

Я сделал заказ специалистам.

— Направленное вещание. Примерно так километра на четыре. Компактность. Максимально малый вес. Минимальные сроки изготовления.

— Ресурс работы?

— Что?

— На какую продолжительность вещания рассчитывать?

— На полчаса. Да ладно, ладно, шучу! На десять тысяч часов. А лучше еще больше. Мини-телестанцию хочу соорудить. Чтобы из управления в поселок вещать. Удобней так. Нашего таежного работягу-вахтовика можно только начальственным рыком с общежитских коек поднимать. Иначе никак. Опять же поздравить по телевизору можно, сообщение передать. Техника. Без нее сейчас никак. И людям приятно.

— Так, может, кабельную связь провести?

— Кабельную я бы и без вас проложил. Нельзя кабельную. Топография у нас сложная. Болота. Оползни. Ураганы. Хулиганы. Сопрут кабель. Или птицы оборвут. Или зверье раскопает. В общем, хочу такую, какую хочу. И точка. Плачу наличными.

Телевизионный ретранслятор был готов в срок.

Направленную антенну я установил в пределах прямой видимости президентского дома. Точнее, видимости как раз и не было. Визуальный обзор закрывали кроны деревьев. На это я и рассчитывал. Крыши, удобные для снайперских засад, пасла президентская охрана, а мне с ней встречаться раньше времени было не резон. Смонтировав в снятой для этих целей квартире аппаратуру, я пошел… ловить воробьев.

Нет, умом я не тронулся. И в детство не впал. Я создавал предпосылки для встречи с Президентом. Для этого, в числе прочего, мне нужны были и воробьи. Обыкновенные. Городские.

Я выслеживал их несколько дней. Не всех. А именно тех, что питались с кормушки, установленной на подоконнике одного из окон президентской квартиры.

Работа эта оказалась — мало сказать адова.

Вначале следовало выбрать места, с которых через бинокль просматривалась бы искомая кормушка. Причем так выбрать, чтобы не вызвать подозрений. Пришлось мне переквалифицироваться в антенного мастера, чтобы иметь легальную возможность лазить по крышам и чердакам.

Потом выяснилось, что мощности бинокля не хватает. Я втащил на крышу телескоп. Обзор перекрыли ветки. Я перетащил телескоп в другое место. Угол обзора оказался недостаточным. Воробьи словно блохи скакали в окуляре, так что уследить за ними не было никакой возможности. Облюбованные мною дома обеспечивали безопасность, но не давали качества наблюдения. Они были слишком удалены от объекта. Героические ползания по крышам пошли в брак.

Надо было начинать все сначала.

Я составил вертикальный план местности и выявил все точки, откуда можно было наблюдать кормушку. Более всего подошли три уличных фонаря. Но висеть на них, изображая лампочку, я не мог. Для этого надо, как минимум, уметь светиться в темноте.

Пришлось обращаться к помощи техники. На трех фонарях я установил три с максимально мощным увеличением видеокамеры. Камеры на сверхмалых скоростях снимали кормушку.

Заодно, чтобы не насторожить президентскую охрану, я отремонтировал все (!) уличные фонари в ближайшей округе. У меня просто не было другого выхода. Если бы я работал только с избранными фонарями, меня бы стащили за ноги уже со второго. Другое дело масштабы — несколько подъемных, горсветовских машин, ограждение, предупреждающие знаки, десяток самых натуральных, с документами (они же не скажут, что это всего-навсего халтура) электриков. То есть прямо по учебнику, глава — «Обеспечение маскировочных мероприятий при выполнении работ в зоне предполагаемой слежки». Не обращает на себя внимание не то, что прячется, а то, что лезет в глаза.

В общем, обошлась мне эта пернатая съемка как полнометражный художественный фильм. И все только для того, чтобы, отсматривая материал, вновь схватиться за голову.

Все мои «актеры» были, если так можно сказать, на одно лицо. Все — воробьи. Отличить их один от другого было невозможно, как одетых в военную форму китайцев.

Я крутил пленки и так и этак. Я замедлял изображение, стопорил кадры, отматывал их назад.

Воробьи!

Пришлось обращаться за помощью к орнитологам.

— О, это очень интересно! Действительно интересно. Вы не ошибаетесь, желая посвятить свой досуг изучению этих милых созданий природы. Могу заверить, вас ждут удивительные открытия, — щебетала мне в ухо научная дама, сама внешне напоминающая предмет своих изысканий. Я вообще заметил, что люди, что-то долго изучающие, становятся на это «что-то» похожими. Честное слово! Я разговаривал с людьми, рассчитывающими чугунные болванки. Дама-щебетунья занималась городскими птицами.

— Должна признаться, я удивлена, что в наше время находятся люди, которым небезынтересен пернатый мир, который их окружает…

— Мне бы о воробьях.

— Конечно, конечно. Городские воробьи удивительные создания. Это только людям несведущим кажется, что все воробьи одинаковые.

Это она точно подметила.

— Нет. Решительно нет! Обыкновенный воробей имеет десятки подвидов. Один… Второй… Третий… Они отличаются формой… цветом… повадками…

— А вы, часом, не о попугаях?

— Нет, о воробьях. Конечно, о воробьях. Ни один попугай не может сравниться с нашим городским воробьем по… Фыоть-фыоть. Чирик-чирик. Прыг-скок. Угораздило же меня попасть на фаната своего дела!

— И все-таки чем они отличаются? Если можно поподробней.

Дама открыла атлас.

— Начнем с клюва. Видите? Здесь узкий, здесь более широкий, здесь загнутый книзу, здесь…

А еще были: перья на хохолке, лапки, хвостовое оперение, окраска крыльев, голос, манера взлетать и садиться и т. п. Полета пунктов идентификации! Все как у нас при опознании личности. Вот уж не думал, не гадал, что орнитология в чем-то сродни разведке.

Скоро стараниями научной дамы я стал большим специалистом в области пернатых. Не всех — только воробьев. При ближайшем рассмотрении они оказались не так уж и похожи друг на друга. Как, впрочем, и китайцы.

Вооруженный научным опытом, я снова отсмотрел видеоматериалы: те самые хохолки, клювы, лапки. Немало воробьев прилетало на откорм к президентскому окну. Но не так уж и много. Стая охраняла свою кормушку, стараясь не допускать к ней чужаков. Ну все как у людей! Несколько воробьев наведывались в кормушку чаще других. Они-то мне и были нужны.

Продолжение следует…

http://wpristav.com/publ/belletristika/igra_na_vylet_chast_15/7-1-0-1492

Комментарии 0
Поделись видео:
Оцените новость
Добавить комментарий