Игра на вылет. Часть 14

Беллетристика

Уверен, за хорошую цену он в мгновение ока растерзает своих нынешних хозяев. Скорее всего на эту работу он и набивается. Нет лучшей проверки при смене «крыши», чем проверка кровью. Ай да ловкач!

А своим начальникам он доложит об успешно проведенных оперативных мероприятиях, направленных на выяснение степени провала предыдущей операции. Или о попытке перевербовки чужого агента. Или о многообещающей игре с использованием двойной вербовки. Или еще черт знает о чем. В любом случае ущучить его будет невозможно.

Предлагал свои услуги противнику?

Да, предлагал. Но исключительно с целью получения встречной информации.

Разгласил детали операции?

А кто бы без этого пошел мне навстречу? Доверие требует демонстрации встречного доверия…

Ну что тут скажешь — профессионал! Столько раз продавался и перепродавался, что достиг в этой процедуре совершенства. С какого бока ни зайди, не укусишь, а укусишь — подавишься.

— Надеюсь, вы сможете донести до своего начальства нашу беседу в максимально приближенном к оригиналу виде. Сами знаете, иногда даже неверно переданная интонация способна изменить смысл фразы…

Боится. За себя боится. За то, что из-за недостаточно красочного описания товара посредником сделка может сорваться. Великое же разочарование ждет его в будущем.

— Теперь о формах вашего ухода. Как я понимаю, доказательством, подтверждающим мою готовность к дальнейшим переговорам, должно служить ваше, в добром здравии, возвращение в родные пенаты? Вы достаточно много узнали, чтобы уйти отсюда живым в случае, если я веду двойную игру. Так?

— Справедливо.

— Что ж, лично я готов отпустить вас немедленно. Но не все в нашем аппарате разделяют мое мнение. Поэтому предлагаю компромиссный вариант. Вариант силового ухода. Так будет безопасней и вам, и мне.

Страхуется профессионал. Вкруговую. Пытается до завершения сделки две табуретки одной задницей удержать! Выгорит дело — обрубит с кровью и мясом старые хвосты, не выгорит — спишет неудачу на исполнителей. Мол, недосмотрели, упустили пленника ротозеи охранники. Ответит за халатность чужими головами — и снова на коне!

— Отсюда сбежать сложно. Из того места, куда вас должны впоследствии перебросить, тем более. Единственная возможность — дорога. Я постараюсь разработать удобный для вас план побега, убрать лишнюю охрану, окружить своими людьми. Будем считать это моим вкладом в общее дело…

Ах, уже общее дело? Уже даже так? Быстро он окраску меняет! Куда там хамелеону.

— Сопровождающие будут задействованы в плане?

— Будут. Но это ничего не значит. Действовать вы должны без бутафории, в полную силу. Иначе вам просто не сбежать. Предупреждаю, никаких игр понарошку. Вы все поняли?

Все я понял. Трупы ему нужны. Свои ли, чужие — неважно. Главное, чтобы побольше. Трупы придадут происшествию достоверность. И еще трупы не разговаривают. Не могут они рассказать, какие инструкции им давали накануне, о чем просили, что обещали. Молчат трупы. И тем удобны. Вали на них что ни вздумается. Проверить все равно невозможно.

— В заключение небольшая просьба. Хочу я того или нет, но наша встреча должна принести определенный позитив. Слишком долго я с вами беседовал, чтобы не узнать ничего. Мне надо доложить наверх какой-то результат. Лучше положительный. Иначе вас выведут в тираж до того, как я смогу вам помочь.

Это называется демонстрация заботы о ближнем. То есть обо мне.

— И еще, чисто по-человечески мне очень бы не хотелось, чтобы за вас снова взялись наши мордовороты-дознаватели. После бесед с ними свобода, боюсь, вам будет уже не в радость.

И под занавес скрытая угроза. Как же без нее! Это чтобы я долго не раздумывал. Для того, похоже, и били. Для сговорчивости.

— Прошу не более того, что вы вправе рассказать. Но обязательно детали, имена, адреса. Без них достоверности не будет…

Ай да волкодав! Он мало что страхуется, он еще на три круга страхуется! Теперь не то что его начальство, даже я сам не могу с уверенностью сказать, что он в действительности делает — предает или хитрым приемом добывает информацию. Вон как все завертел! Без бутылки цианида не разобраться.

Что бы мне оставалось делать, будь я в самом деле представителем противоборствующей стороны, как не начать стучать по мелочи? Задание практически выполнено, непоследнее вражье лицо перевербовано, до свободы рукой подать, и всего-то взамен надо хвостик информации отдать. Ну так обстоятельства сложились, что без этого весь хитромудро выполненный план рассыплется. Ну что лучше: часть потерять, чтобы целое спасти, или проиграть все вчистую! А тут еще в унисон логике тело подпевает, очень ему не хочется свои почки-печенки по новой под чужие кулаки подставлять. «Чего думать! — орет благим матом. — Отдать надо, что просят, а потом втрое хапнуть. Пока те кретины не пришли, с которыми вовсе торговаться невозможно». Ну как такому напору противостоять?

— Ладно, будут фамилии. И адреса будут. Договорились.

Хорошо, что адреса и фамилии эти будут чистой воды липа. Потому что реальных у меня, даже надумай я их сдать, нет. Один я как перст. Так сказать — агент-бомж. Только он об этом догадаться не должен. Поэтому адреса и персонажи мне надо придумывать такие, которые сразу проверить невозможно. Главное, время выиграть. Если, конечно, перевербовка и побег не фикция, назначенная Для развязывания языка упорствующего агента-перебежчика, а реальность. Но узнать это я смогу только в момент побега или… моей ликвидации. Очень бы хотелось надеяться на первое, но готовиться лучше, на всякий случай, ко второму…

— Тогда последняя просьба. Включите в контекст ваших признаний вот эти несколько фраз. — Мой собеседник показал и тут же сжег несколько написанных на бумаге предложений. — Вам это ничем не повредит, а мне крайне облегчит реализацию нашего плана. Нашего с вами плана. Уж будьте любезны.

Глава двадцать седьмая

Чистильщик подал наверх рапорт об имевшем место на спецобъекте происшествии. Единственный экземпляр рапорта, заключенный в опломбированный, со взведенным в боевое положение пиропатроном-самоликвидатором мини-сейф, под охраной специального курьера доставили Координатору.

Координатор прошел в комнату спецсвязи, закрыл похожую на люк подводной лодки дверь и взломал пломбы.

Рапорт квалифицировал происшествие как серьезное. Гриф «Особо серьезное» после проведения тщательного следствия был снят. Если бы положение было квалифицировано как угрожающее, в засвеченных подразделениях началась бы поголовная чистка.

Кроме того, Чистильщик докладывал о предпосылках перевербовки агента-перебежчика, к чему прикладывал выдержки его показаний, касающихся недавней неудачно проведенной Акции.

Чистильщик, в том числе ссылаясь на вновь поступившую информацию, настаивал на углублении операции «Эвакуация», для чего просил расширить список лиц, подлежащих жесткой проверке, вплоть до применения мер физического воздействия и специальных психо-тропных препаратов. Чистильщик продолжал подозревать утечку информации через перевербованного или внедренного в средний командный состав агента. Чистильщик не верил в случайный провал Акции.

Если не прятаться за расплывчатые, казенные формулировки, Чистильщик требовал новые головы. Обычно после применения физических мер или «сыворотки правды» последственного в живых не оставляли. Прошедший через ад допросов с пристрастием уже не мог считаться своим. Он неизбежно затаивал злость и обиду на бывших соратников и тем был потенциально опасен. В первую очередь Делу. Он признавался опасным, даже если продолжал служить верой и правдой. Он был опасен уже, одним тем, что мог быть опасен!

Координатор отчеркнул три фамилии. Этих людей он знал очень хорошо. Но других он знал еще лучше. Он не хотел зла ни тем, ни другим, но он не мог нарушать правил игры, в которой он тоже был не более чем пешкой. Координатор отдал своих друзей, потому что иначе поступить не мог. Потому что, выкорчевывая лес, невозможно думать о судьбе каждой отлетевшей от лезвия топора щепки.

В другой бумаге он отчеркнул фамилию Чистильщика и поставил подле нее вопросительный знак.

Глава двадцать восьмая

— Выходите!

Меня вытолкнули в полутемный коридор, предварительно пристегнув наручниками к здоровенному, под два метра, верзиле-охраннику, облаченному в скрытого ношения бронежилет. Да, такого далеко на себе не утащишь. Если это и есть забота о моем спасении, то большое спасибо спасителю, что он не пристегнул меня к африканскому слону.

— Топай.

С боков встало еще несколько с недвусмысленно засунутыми в карманы руками человек.

Поворот, еще поворот, темный тамбур и сразу дверца машины. «Волга», правда с бронированными стеклами и хитрыми замками, но в принципе самая обыкновенная легковуха. Не какая-нибудь, замаскированная под бензовоз или бетономешалку, а внутри больше похожая на банковский сейф, чем на средство передвижения, спецмашина.

В общем и целом, если не считать пристегнутого верзилы, транспортировка щадящая. Я бы на их месте перевозил подобный ценный кадр в связанном виде, в бронированном ящике, еще и предварительно накачав каким-нибудь мощным наркотиком. А тут все цивильно, как в каком-нибудь УВД или Безопасности. Так культурненъко возят разве только особо опасных рецидивистов или второсортных шпионов. Спецов обычно транспортируют по-другому. Хорошо, что они меня к подобной категории не причисляют. Или это работает план моего перевербованного сподвижника?

Поехали.

Согласно предложенному плану, через пятнадцать километров в нас должен был врезаться груженный ГСМ «МАЗ». Вспыхнувшие от столкновения горюче-смазочные материалы гарантировали роскошную дымовую завесу. Все прочее — отключение охраны, освобождение от наручников, уход в дыму и пламени (прямо дешевая оперетка с появлением и исчезновением Люцифера) — я должен был обеспечить собственными силами. В условленном месте сбежавшего меня поджидал автомобиль с вставленным в замок ключом зажигания. Да, чуть не забыл, под обивкой сиденья, по которому должно было елозить мое седалище, была спрятана заточка. Обивка будет надорвана, вытащить заточку особого труда не составит. В общем, как в примитивном детективе: бух — хвать — тык, тык — и готово.

Начало через пятнадцать километров. Но ничего из предложенного я делать не собирался. Не понравился мне план. Какой-то он был уж слишком эффектный. Со столкновениями, взрывами, дымами и полным отсутствием реальных гарантий. И разработчик его не понравился. Своей чрезмерной обо мне заботой. Черт его знает, что он задумал! Может, угробить меня при попытке к бегству, может, взыскан с кого за неудавшийся побег? Или что-нибудь еще более мудреное. Вписал же я в свои признания какие-то непонятные фразочки. А для чего вписал, как ни ломал голову, не понял. Чужая душа потемки. А такая черная душа вдвойне! А того, чего я не понимаю, я не принимаю!

Не люблю я быть бильярдным шаром в чужой партии. Все тебя колотят, толкают, стучат, в лузы роняют, а куш срывает тот, кто за кий держится.

Нет, не согласный я. Уж если и сбегать, то лучше по собственному сценарию и без этих кинематографических эффектов. Может быть, он и рискованней, и травмоопасней, доморощенный план, ко зато уж точно без свинцовых неожиданностей в область затылка в последний момент. Предпочитаю добровольный риск принудительной безопасности.

Сбегать я буду на четырнадцатом километре. Он сам указал это место, предложив начать отсчет времени побега с момента, когда машина проедет мост. А раз мост надо ПРОЕЗЖАТЬ, значит, он не маленький. И значит, под ним будет не самая маленькая река. Дай Бог, чтобы и не мелкая.

С первого по тринадцатый километр я усыплял бдительность охранников своим вяло-безразличным видом. В начале четырнадцатого, разминая затекшую спину, слегка подался вперед. Охранники меня даже не придержали. Кажется, я добился своего — их бдительность, успокоенная численным превосходством и смиренностью подопечного, задремала в мягких автомобильных креслах. Или это работает установка начальства?

В середине четырнадцатого километра я увидел мост. Самый обычный, в меру высокий, в меру ветхий.

Машина, не снижая скорости, влзтела в первый пролет.

— Слушать всем! Шеф изменил план. Работаем сейчас! — громко, уверенным тоном проговорил я.

Если охранники действительно назначены мне в помощь, то сейчас они смогут помочь мне лучше, чем потом. Хотя бы даже своей секундной растерянностью.

— Начали! — скомандовал я, краем глаза замечая удивленный полуоборот водителя.

Самым опасным для меня был охранник, сидящий справа. Начинать следовало с него. «Умение выделить из общей массы и обезвредить противников, представляющих наибольшую угрозу, отличает бой от драки», — объясняли мне когда-то в Учебке. Я хорошо усвоил тот материал. Не потому, что получил за него зачет, а потому, что до сих пор еще жив.

Своего самого неудобного противника я ударил в открытую глазницу оттопыренным пальцем правой ладони. Его сомкнутая на моем локте рука помешать этому не могла: Я не стал отсматривать результаты своей работы, я не дворовый драчун, которому важно, куда он посадил синяк противнику. Я боец. У меня нет на это времени. Я в минимальный срок должен нанести максимальное количество ударов. По возможности смертельных. Только так можно в одиночку победить нескольких противников. При этом по-настоящему успеть что-то сделать можно только в первую секунду. Вторую ты поделишь с врагом. Третью, если не успел сладить дело, он уже заберет целиком. На четвертой ты умрешь.

Все, что успел сделать я, я успел сделать в три секунды. Рывком бросив корпус вперед, я впечатал костяшки кулака в висок водителя и сразу же, возвратным движением — локоть в шею охранника, сидящего на переднем сиденье. Последний удар получился слабым, но его хватило для решения главной задачи — охранник уже не мог перехватить руль. Охранник обжимал ладонями свою травмированную шею.

Не обращая внимания на левого опекуна, дергающего меня за наручник, я резким движением завалил набок потерявшего сознание водителя. Его не успевшие отпустить руль руки завернули баранку вправо. Мне почти не пришлось его подправлять. Машина по плавной дуге устремилась к бордюру.

— Это такой новый план! — успел я прокричать в обезумевшие глаза последнему сохранившему боеспособность охраннику, прежде чем машина, пробив парапет ограждения, рухнула вниз.

И еще я спел упасть за спинку переднего сиденья, на мгновение раньше, чем это сделал пристегнутый ко мне амбал. Его облаченное в бронежилет навалившееся сверху тело должно было защитить меня от возможных повреждений.

Удар! Взрыв переливающихся на солнце брызг. Броски из стороны в сторону. Тычки. Удары. Наверное, так чувствует себя горошина в погремушке, которую трясет в руках младенец.

Погружаемся.

Теперь надо успевать действовать.

— Где ключ от наручников? — заорал я в самые уши охраннику. Но он молчал, неестественно свернув голову на сторону. Возможно, потом он придет в себя. Но потом мне это уже будет не нужно.

Выворачиваясь во вдруг ставшем тесным салоне «волги», я обшарил его карманы. Ключа не было. Вероятно, он выпал, когда нас крутило в машине. Конечно, можно попытаться сделать отмычку из подручного материала. Но вряд ли это возможно в данный конкретный момент. Салон автомобиля, погружающегося на дно реки, не лучшее место для технических экспериментов.

Черт возьми! Ну что же делать?

Вода стремительно заливала салон, подступая уже к ветровому стеклу. А мне еще надо открывать перекосившиеся дверцы! Где на все — и на то и на это — найти время? Как бы мне не остаться на дне этой речонки, на радость представителям местной трупопитающейся фауны!

Так что же делать?

Пять секунд на размышление!

Судя по угасающей яркости света, машина погрузилась уже метра на два. Воздуха осталось от силы сантиметров пятьдесят. И с каждой секундой воздушная подушка будет убывать. А жабры я с собой — ах какая досада! — не прихватил.

Так что же все-таки делать?

Я еще раз задрал вверх руку, наблюдая, как из воды поднимается блестящая цепь наручника, а за ней чужая рука. Рука, которая держит меня за глотку не хуже самой смерти. Собственно говоря, она и есть моя смерть. Рука, тянущая меня на самое дно, тянущая меня в вечность.

Проклятая рука!

Не думал я, что придется умереть от переизбытка влаги в дыхательных органах. Думал, от ножа. Или от пули.

От пули… Может, действительно от пули?

Распахнув пиджак ближнего ко мне охранника, я вытянул из заплечной кобуры пистолет. «Стечкин». Хорошее оружие. Достойное оружие.

Задирая пистолет над водой, я взвел затвор, дослал патрон в ствол.

Рядом, страшно отдуваясь, вынырнул очухавшийся охранник с переднего сиденья. Вынырнул, увидел дуло «стечкина» перед самым носом и по-быстрому занырнул обратно. Чудак-человек. Как будто до него мне сейчас.

Отыскав опору ногам, я выпрямился под потолок, вытянул наручники. Нет, я не надеялся перебить выстрелом цепочку. Слишком она прочна и слишком мала, чтобы это было возможно. Пули просто-напросто будут соскальзывать с узкой стали. А если и зацепят, скорее руку оторвут, чем перебьют стальную цепочку. Вот если бы была опора…

Руку оторвут?

А ведь оторвут. Оторвут. Подчистую оторвут!

Я перевел рычаг на стрельбу очередями. Так понадежней будет.

Я как можно выше поднял руку, скрепленную наручниками с чужой рукой, развернул пистолет и нажал на спуск. Быстрая очередь грохнула в уши. Десяток пуль, раздирая и кроша плоть, прошел через руку. Через руку моего персонального охранника. Они сработали подобно сверхбыстрой электропиле. Кровавая культя упала в воду, оторванная кисть свесилась в обруче уже не удерживающего меня браслета.

Я был свободен. Какой ценой — это вопрос, о котором лучше поговорить после. Глубоко провентилировав легкие уже перенасыщенным углекислым газом воздухом, я нырнул к левой дверце. Тщетно! Замок намертво заклинил.

Второй нырок.

Вторая неудача.

Мышеловка захлопнута, пойманную мышку топят в поганом ведре.

Еще.

Еще.

Во время очередного всплывания я чуть не сталкиваюсь головой с выжившим охранником. Вообще-то его надо было убить. Нет, я не испытываю к нему злобы, я только жалею кислород. Кислород, который он потребляет наравне со мной и которого слишком мало для двух человек. Против него лично я ничего не имею. Я против его легких.

Но теперь поздно. Теперь на это времени не осталось.

Я ухватываю его за воротник, вытягиваю на поверхность и, не обращая внимания на встречные удары, показываю на дверь. Он понимает меня. Он согласно кивает головой.

Мы ныряем вдвоем и, впихивая в щель дуло пистолета и еще какой-то металлический хлам, выдавливаем дверь.

Все. Свобода.

В отличие от него я не плыву сразу к поверхности. В отличие от него меня там ожидает не одно только спасение.

Пересиливая свои страхи, свои на грани безумия желания, я снова заныриваю в салон автомобиля. Снова туда, откуда я только что выбрался! Я сбрасываю мешающую одежду, я высасываю губами последние пузырьки воздуха, скопившиеся под крышей.

Пора.

Сильно оттолкнувшись, я плыву под водой, над самым дном по течению реки. Мне нужно отплыть как можно дальше. Так, чтобы меня нельзя было увидеть с моста. Мои легкие сжимает спазм удушья, перед моими глазами лопаются розовые пузыри. Но я продолжаю плыть, все более забирая к берегу. Все, больше невозможно, сейчас в мое горло хлынет вода.

Всплытие.

Нет, я не выскакиваю из воды пробкой. Я всплываю одними губами. Это надо уметь так всплывать.

Я делаю глубокий вдох и снова ухожу ко дну. Вряд ли кто-нибудь обратил внимание на легкий всплеск на поверхности воды. Вряд ли кто заметил мои пьющие воздух губы.

Дальше, дальше, еще дальше от моста. За поворот русла. Туда, где никто не видел падения машины с автострады в реку. Туда, где никто не бросится меня спасать. Где я сойду за отдыхающего или в крайнем случае за свалившегося по пьяной лавочке в воду прохожего.

Всплытие — вдох — нырок.

Всплытие — вдох — нырок.

Кажется, Довольно. Уже и город скоро кончится.

Ближе к берегу, на мелководье, недалеко от забора какого-то местного заводика, я в кучах придонного мусора нахожу обрывок проволоки, выгибаю из него примитивную отмычку и освобождаюсь от наручников. Отплываю метров триста, осматриваюсь и, уже не таясь, отдуваясь и разбрызгивая воду, саженками плыву к ближайшему импровизированному пляжу.

Я просто купаюсь. Я просто хороший пловец. Мне просто нечего делать.

Теперь выбраться на берег. Не спеша растереться чужим полотенцем, пока хозяин принимает водные процедуры. Может, он мой друг. Может, мы вместе пришли. Промокнуть волосы, бросить полотенце на траву и пойти в кусты. Ну например, чтобы выжать трусы. По кустам пройти до ближайших домов, заметить, где сушится постиранное белье. Желательно уже высохшее. Собрать. Все собрать, а не одну только рубаху и брюки снять. Исчезновение единственного комплекта вызовет больше подозрений, чем воровство всего белья. Всякий подумает: он что, голый был? И с соседней веревки прихватить.

Вот так.

А теперь, в относительно приличном виде, к ближайшему магазину, где деньги косяками ходят подле витрин, за которыми костюмы развешаны. Очень это удобно, когда все в одном месте — и что покупать, и то, на что покупать.

Глава двадцать девятая

Координатор перечитывал рапорты. Старые рапорты.

Ему не давало покоя недавнее происшествие с появлением возле режимного объекта постороннего лица. Оно не давало ему покоя с того самого момента, когда он узнал, что это лицо погибло при попытке совершения побега. Странного побега. Дающего не более одного шанса против десяти на спасение. Побега после перевербовки, после добровольной сдачи.

Тело утопленника все еще не нашли, хотя агенты наружного наблюдения, бывшие на мосту в момент аварии, в голос утверждали, что на поверхность реки никто не всплывал. Осмотр обоих побережий и опрос жителей подтверждали их показания. На песчаных отмелях, на илистых мелководьях, на загрязненных берегах никаких следов не обнаружено. Никто не видел выбирающегося из воды полуодетого человека, никто не слышал о таком от соседей. Никто не раздевал прохожих и не воровал штанов и рубах на пляжах.

По всем признакам беглец со дна реки не всплыл. Единственный уцелевший, с трудом откачанный охранник утверждал, что из машины они выбрались вместе. Но добрался до поверхности он один. Причем с легкими, наполовину заполненными водой. Задержись он хоть на секунду, и он бы утонул. Даже если представить, что беглец мог перекрыть его показатели вдвое, он и тогда не смог бы вынырнуть далее чем в десяти метрах. Река же просматривалась на добрые сто метров. Значит, он не доплыл.

И в то же время его тело не нашли.

Почему?

На этот вопрос было очень много ответов, от простейших — может, под корягу занесло утопленника, может, в омут затянуло — до многосложных. Координатор отдавал предпочтение последним.

Два происшествия с одним и тем же лицом в течение менее чем недели. Это много. Подозрительно много. Координатор не мог сказать точно, какую угрозу эта цепочка случайностей несет делу и лично ему. Но интуитивно он чувствовал, что опасность существует. И чем менее она понятна, тем более масштабной может оказаться на поверку.

И еще Координатор понимал, что людей, связанных с происшествием, надо выводить из игры. Даже если их явной вины не просматривается. Надеяться на лучшее можно, но исходить надо из худшего. Из того, что все эти приходы и побеги не случайны. Например, что тот перебежчик перебегал не к ним, а к кому-то, находящемуся среди них. Или, уже перебежав, узнал нечто такое, что заставило его предпринять обратную попытку.

Неясность истолковывается в сторону угрозы. В этом парном происшествии неясного было больше, чем очевидного.

Координатор принял решение.

В зоне происшествия ввести карантинный режим. Лучше раньше, чем позже. Пока возможная эпидемия не расползлась. Потом, завершив расследование, можно будет решить, лечить больное место или ампутировать,

Всех людей, завязанных в происшествиях, отстранить от текущих дел.

Все детали происшествий восстановить по минутам.

Кто куда пошел, с кем и сколько говорил, кого видел.

Поиск трупа либо улик, подтверждающих спасение беглеца, продолжать столько, сколько потребуется для установления истины.

Расследование обстоятельств побега поручить Чистильщику.

Параллельную проверку данного расследования поручить…

Глава тридцатая

— Ая-яй! — воскликнул водитель «звукозаписывающей» машины, когда я нагрянул к ним с проверкой, наблюдая мою распухшую физиономию, — Это где же вас так?

— С лестницы упал.

— Длинная, видать, была лестница… А у нас все хорошо. Все как вы говорили. От стрелки глаз не отрывали. Из салона только по нужде.

Немой уголовник согласно кивнул.

— Так что мы свое дело сладили. В лучшем виде. Очередь за вами.

Похоже, опасаются мои лохи, что их кинут, что машины не дадут или денег. Все поверить не могут, что за такую непыльную работенку кто-то способен отвалить такие деньжищи. Знали бы они истинную цену своих услуг. Знали бы, за сколько можно ту кассетку загнать. Здесь даже не сотней машин пахнет. Здесь полньм пожизненным миллионерским пансионом пахнет. Или скромной, без памятника и имени, могилкой. Это как повезет. Много бы нашлось покупателей хоть за ту, хоть за другую цену, чтобы тот товар заполучить. Но меня интересует единственный, главный — Президент. От такой кассетки его камарильи не отмахнутся.

— Тогда все отлично, ребята. Все в силе. Мое слово крепче гороху, — успокоил я своих не в меру разволновавшихся работников, забираясь в салон. — Вы, я вижу, тут обжились. Термосы, одеяла, музычка.

— А как без этого? Без этого нельзя. Мы же здесь сутки напролет. Без чайка горячего да музыки уснешь. А мы же понимаем… — радостно делился изнывший от молчаливого общения с немым напарником водитель. — Я на второй день и термосок сюда, и примус, и магнитофон, и посуду, и…

— Какой магнитофон?

— Новый, японский, со стереофоническими колонками. Ваш-то почти не работал. Так, хрипел еле-еле.

— Где?

— Что где?

— Магнитофон где? — просипел я, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

— Так это, не знаю. У меня пацан его посмотрел, говорит, дерьмо магнитофон. Ремонту не подлежит. Морально устаревшая модель.

— Ну?

— Чего ну?

— Магнитофон где?!

— В мусор, наверное, выкинул. Да вы не расстраивайтесь так. Я же не знал. Я же понимаю. Я вам могу вот этот новый отдать. Японский, стереофонический…

Ну что его за это, убивать, что ли?

Сходили, конечно, мы к пацану, показал он нам мусорное ведро, в которое легла кассета ценой в пару миллиардов долларов, показал мусорный бак, на котором было в пору мемориальную доску колотить: «Здесь покоятся надежды нерадивого суперагента вкупе с несостоявшейся новой государственной политикой».

И на свалку мы съездили.

— Что ты? — хором вздохнули мусорщики. — Тут столько грязи с тех пор понасыпали и столько раз ее бульдозерами перепахали, что, будь даже твоя вещица из чистого золота, искать ее мы не возьмемся. Пиши пропало!

Не работай бы я в одиночку, я бы эту свалку с помощью Конторы перетряс, перещупал по миллиметру. Не то что старый магнитофон — газ из выпитой в прошлом году бутылки газированной воды отыскал бы! А так…

Можно, конечно, согнать сюда за наличное вознаграждение тысячу-другую студентов, но, опасаюсь, подобные масштабные поиски привлекут внимание не одной только рабочей силы. Боюсь, нагрянут сюда и мои недруги. И придется тогда перерывать свалку траншеями и окопами полного профиля, чтобы отразить их вооруженное до зубов любопытство.

Пропала кассета!

И для чего только меня по почкам колотили, и для чего только я в машине с моста падал? Зря колотили. Зря падал.

Плюнул я себе под ноги и пошел восвояси.

— Слышь, мужик, а машина как же? — забеспокоился, закричал вдогонку водитель. — И деньги вот еще, — показал на напряженно мычащего немого.

— Под вашими задницами машины и деньги ваши. Под обшивкой сидений. И доверенности и справки. Вы на них неделю дырки вертели. Работнички…

Сутки я пребывал в печали. Я бы и больше пребывал, если бы ко мне мои недавние друзья-приятели не подбирались. Вряд ли они поверят в мою смерть, пока мой утопший труп собственными глазами не увидят и собственными руками не пощупают. Ошибку я совершил, на победную кассету надеясь. Так бы, глядишь, организовал им подходящего утопленника и ушел вместе с ним в небытие. Правда, не знаю, ушел ли бы от Конторы. Скорее всего нет. Эти мое полное физиологическое досье имеют, вплоть до хромосомного кода. Этим туфту не подсунешь. Но хотя бы передышку выгадал. Устал я нападать и убегать без перерыва на обед. Жить устал.

Так, может, и не жить? Может, перестать?

Возможно, я и перестал бы себя жизнью мучить, если бы меня не заело. Если бы не понесло. Да что же такое, что я ни надумаю сделать — все против меня оборачивается. Или меня судьба выбрала в качестве образцово-показательного неудачника? Тогда я эти неудачи в одиночку тащить не желаю! Тогда я ими поделиться хочу. С недругами своими. Вот с ними я и поплакать вместе готов, и помереть. А в пустой комнате пулю в лоб пускать — это не по-нашенски. Их, пуль, в обойме, чай, не одна. Конечно, может, и моя есть. Но последняя. Самая последняя! Иначе я не согласен.

Для меня только одна форма самоубийства приемлема — вначале они, потом я! А если я сейчас в мир иной тихо отойду, кто им мои мучения припомнит? Кто спросит за все?

И дело уже не в спасении, не в конторском приказе, хотя черт его знает, что там в Конторе происходит и за нее или против нее я выступаю, тот приказ исполняя. Дело в принципе. Дело в том — кто кого,

Они — меня! Или я-их!

Глава тридцать первая

Я полез на рожон. Я уже знал туда дорогу. На хитроумные комбинации у меня не было ни сил, ни времени, ни желания. Это спец, над которым начальство висит, не может себе позволить неоправданного риска, а без роду и племени утопленник — сколько угодно. Утопленника Устав за руки не держит.

Два дня я пас место моего недавнего заточения и мост, с которого так неудачно, с точки зрения расследовавших ДТП гаишников, и так удачно со своей свалился несколько дней назад. Я искал знакомое мне лицо. Искал с помощью длиннофокусной оптики издалека, памятуя, что с не меньшим усердием разыскиваемые ищут меня. В соревновании, кто в кого первый пальцем ткнет, выиграл я.

Мне повезло больше.

Я отследил все показавшиеся мне подозрительными машины. Особенно с зашторенными окнами и матовыми стеклами. Не может же человек безвылазно в машине жить? Должен же он хоть изредка из нее выходить по надобности? Ну хотя бы для того, чтобы с женой увидеться, детей по головке погладить?

Должен.

Потому что не бывает легальных агентов без семьи. Тогда бы всех их можно было вычислять по печатям в паспорте. Круглый холостяк? Значит, либо импотент, либо разведчик. Выходи строиться. Это только мы, конторские, обходимся без домашней ласки. А также настоящих фамилий, биографий и мест работ. Мы особняком стоим. А эти — другое дело. Этим легалам без прикрытия нельзя.

Вот возле таковых прикрытий я их и стану отлавливать. Как волков подле логова. В конечных пунктах их автомобильных маршрутов.

Пятнадцать машин я отследил впустую. А вот шестнадцатая принесла мне удачу. Блеснули затемненные стекла, открылись бронированные дверцы, и вышел из-за них на свет Божий, да-да, он, мой допрашивавший меня враг-спаситель. И пошел себе ножками как обычный советский гражданин к обшарпанной двери подъезда.

А вы думали, спецы ходят сквозь барабанный бой роты почетного караула и шпалеры выстроившихся коридором телохранителей? Нет, обычно ходят. Они же не официальные генералы, коим охранный шум-тарарам по должности положен. Они же вояки ТАЙНЫЕ! Им к себе привлекать внимание нельзя.

Так что вполне может быть, что и у вас в соседях ходит какой-нибудь генерал-суперкиллер, настрелявший живого народу больше, чем другой охотник — зайцев. А вы ему про дела подъездные, про то, кто в какой квартире напился, кто с кем подрался, а кто окурками на лестнице сорит. А он вам в ответ — и не говорите, нет с ними сладу. Это ему-то. Да ему подъезд, дом, улицу, город средней руки от дебоширов-хулиганов избавить, что вам пол подмести. И даже быстрее.

Но нельзя! Высовываться нельзя. От простого, измученного коллективным бытом гражданина отличаться нельзя. Вот и приходится обходиться без излишеств — без телохранителей, спецтехники и т. п. демаскирующих роскошеств. Так, разве по мелочи: стекла на окнах пуленепробиваемые, хотя на вид совершенно обычные, один-два соседа из сослуживцев, бригада боевиков-охранников, расквартированная где-нибудь поблизости, бронерубашечка с бронетрусами, пистолетик сорок пятого калибра в потайном кармашке и краснокожий документик, а то и два еще более убойного калибра.

Хорошо быть тайным агентом-командиром. Но и плохо.

Потому хотя бы, что вот такой невоспитанный вроде меня супротивник запросто может в том подъезде к холодной стенке прижать. И в отличие от случайного грабителя с ним просто так не сладить. Он все заранее подготовит. И квартирку подходящую освободит, жильцов куда-нибудь по бесплатным билетам в цирк или в профилакторий отправив. И отходный путь. через чердак или окна протопчет. И о контрольном радиосигнале, который положено подать водителю, едва захлопнув дверь в квартиру, позаботится. Все продумает. Ничего не упустит.

Станет подниматься вот так вот тайный агент по лестнице после трудового дня, и услышит вдруг за дверью ссору-перебранку, и увидит, как дверь та настежь распахивается. Отступит вежливо в сторону, чтобы в чужую склоку не мешаться. А его хлоп по затылку резиновой дубинкой и волоком внутрь. И сигнал тут же, чтобы водитель ненароком тревогу не поднял.

Здравствуй, спаситель! Это ты меня с помощью багров и водолазов на дне реки искал? Так вот он я. Поговорим?

— Живой, значит, — первое, что сказал мой вынужденный собеседник, придя в себя. — Выплыл!

— Такие ребята, как я, не тонут. Состав не тот.

— Похоже, — согласился он, ощупывая затылок.

— Другие контрольные сигналы, кроме «Я дома», есть? Молчание.

— Это я к тому, что лишний шум в первую очередь во вред тебе. Мне уже терять нечего. Я уже утопленник. А тебе еще служить и служить. Ты вовремя кнопку не нажмешь, охрана налетит, меня повяжет. Хочешь не хочешь, мне придется показания давать. Правдивые. И зачем тебе это? Конечно, я при задержании могу случайно застрелиться, ну чтобы врагу живым не даться. Но это только усугубит. Тогда я информацию остановить уже не смогу. Ты же понимаешь, не по своей охотке я к вам шел, не по своей инициативе сбегал, не по своему желанию сейчас с тобой встречаюсь. Ну ведь раньше-то ты все правильно рассудил. Итак? Предусмотрены ли дополнительные формы связи?

— Через двенадцать минут я должен выйти в эфир повторным сигналом либо продублировать его телефонным звонком.

— Ну вот теперь я вижу, что ты расположен к беседе.

— Не кривляйся. Говори, что нужно.

— Пустяк. Имя и адрес твоего Куратора.

— А личной встречи с Господом Богом не требуется?

— В этом ты мне не помощник. Господь Бог не по вашему ведомству.

— Нет!

— Угрожать тебе пытками, смертью, здоровьем семьи, карами небесными, геенной огненной, я так понимаю, бессмысленно?

Он только криво усмехнулся.

— А покупать?

— Сколько?

Я же говорю, профессионал.

— Все, что ты имеешь.

— Не понял.

— Посуди сам. Ваша игра проиграна. То, что вас не гонят из-за стола, как ты понимаешь, объясняется не благородством победителя, но временной необходимостью. Не одни мы присели к тому столу. В отличие от вас, не у всех партнеров вместо тузов остались шестерки. И значит, партию следует продолжать. Но как только она завершится, а это будет очень скоро, кое-кому придется покидать игровое поле. Раз и навсегда. А навсегда, если не по карточным законам, это… навсегда.

Он согласно кивнул.

— Поехали дальше. Если кто-нибудь и сможет удержаться за колоду, то только тот, кто вовремя смекнет, кому надо карты сдавать. Неприятно, согласен. Но не надо было проигрываться. По мне — лучше некоторое время сильным игрокам колоду тасовать, чем с кладбищенскими червяками дружбу водить.

И чем раньше игроки проигравшей команды это сообразят, тем лучше для них. Цена услуг прямо пропорциональна времени их предложения. После партии козырными тузами не машут. Это я к тому, что, кто не успел, тот опоздал.

И, наконец, еще один нюанс. Допустим, ты отказываешься от сотрудничества. Допустим, мы, проявив благородство, оставляем тебя в покое. Хотя какое благородство может быть в карточной игре на интерес? Но допустим. Чисто теоретически. Мы ушли. Ты остался.

И что? Ты сможешь жить так, как жил до того? В покое и благоденствии? После двух таких, следующих один за другим, провалов? После того как начнется неизбежная охота на ведьм? Ты так наивен, что веришь в милосердие начальства, предпочитающего отдавать на заклание свои головы вместо чужих? Нет?

Тогда о чем мы разговариваем?

Ты же прекрасно знаешь, что последует после того, как мое тело не найдут. Ты же профессионал. Готов поставить свою челюсть против твоей зубочистки, что под тебя уже запустили «кротов». Не сегодня-завтра ты обнаружишь под своим ковром «клопов», а за бампером своей служебной машины — хорошо замаскированный «хвост». А потом начнут один за другим пропадать твои люди. Заметь, не молча пропадать, а с очень подробными перед своей кончиной покаянными речами. А потом очередь дойдет до тебя. Потому что за неуспех работы кто-то должен отвечать. Кто-то должен быть с краю.

Нам даже не придется тебя убирать. Это сделают твои коллеги, возможно, даже твои подчиненные. Им ведь тоже надо набирать очки.

— Ладно, хватит витийствовать! — оборвал он меня. — Ваши предложения. Конкретные.

— Ты передаешь нам информацию, касающуюся структуры и управления вашей организации, оперативные планы…

— Взамен благодарности и обещания не забыть в будущем моих услуг? Эта валюта не подходит. Рисковать мне придется сейчас, а получать дивиденды завтра. Это не предложение. Это блеф.

Он крепко стоял на ногах, мой противник, даже лежа со связанными за спиной руками на диване.

— А ты бы хотел письменный с нотариальным заверением договор и благодарственное письмо в твою профсоюзную организацию?

Ладно. Давай конкретно. В розницу. Раз невозможно договориться оптом. Ты сдаешь нам своего Куратора. Мы начинаем его разработку. Эта величина в отличие от тебя нас интересует. Ты — слишком мелок. Ради тебя не стоило городить такой огород. Как ты ни значителен, ты все же не более чем исполнитель. Руки. Нас интересует голова. Ну в крайнем случае спинной мозг.

Твой выигрыш — двойной. С одной стороны, ты подтверждаешь свое к нам доброе отношение действием, с Другой — с нашей помощью убираешь наиболее опасную для тебя фигуру. Если откуда-то против тебя и может исходить угроза, то только от Куратора. Замазав его, ты автоматически обеляешь себя. До разработки Куратора мы берем обязательства тебя не трогать. Дело против дела. Если мы понравимся друг другу, мы вернемся к этому разговору.

— Мне надо подумать.

— Девяносто секунд. Большего времени я предложить не могу.

— Тогда еще один вопрос. Не по теме.

— Валяй.

— Как ты ушел из упавшей в реку машины?

— А как ты думаешь?

— Я думаю, вы просчитали все заранее. В том числе и уход. Почти наверняка кто-то из наших рядовых бойцов работал на вас. Вероятнее всего, кто-то из тех, кого ты навсегда оставил в машине. Ты заранее знал точку побега, знал, кто и чем тебе должен помочь, ты отрепетировал на тренажерах свои действия, на дне тебя ждали аквалангисты с запасным баллоном…

Люблю иметь дело с умными людьми. Они так все хорошо объясняют.

— И еще я думаю, что все это придумал не ты. Ты просто «мясо». И еще попка, повторяющий то, что ему затвердили его хозяева. Это последняя наша встреча. В следующий раз я буду разговаривать только с хозяевами или не буду разговаривать ни с кем. Это мое условие.

— Я не против. Я передам твое условие. Но только после того, как ты назовешь имя. Имя! Осталось пять секунд!

И он сказал то, что не должен был говорить ни при каких обстоятельствах. Он назвал имя Куратора.

Все-таки он был только профессионал. Не более того. Он ставил жизнь выше чести. Потому что, потеряв жизнь, он уже не смог бы предложить на продажу свои профессиональные навыки. И тогда бы он не получил свои тридцать, или тридцать тысяч, или тридцать миллионов сребреников.

Продолжение следует…

http://wpristav.com/publ/belletristika/igra_na_vylet_chast_14/7-1-0-1491

Комментарии 0
Поделись видео:
Оцените новость
Добавить комментарий