Любимый ас Геринга. Про деда. Сказ про белого бычка. Тунгус. - 9 Марта 2018 - world pristav - военный информатор

Военные события и политические новости

Главная » 2018 » Март » 9 » Любимый ас Геринга. Про деда. Сказ про белого бычка. Тунгус.
23:07
Любимый ас Геринга. Про деда. Сказ про белого бычка. Тунгус.

Администрация сайта выражает искренние сочувствие читателям и тоже находится в возмущении, что им забыли сообщить о том, что теперь вместо тока убивает напряжение, но вмешиваться в авторский стиль не считает возможным, мучаясь от собственной порядочности.

 

На рубеже 1991-92 годов в наших Вооруженных Силах прошло массовое сокращение политработников. До сокращения у нас на корабле по штату их было три: большой зам (заместитель командира корабля по политической части), маленький зам (секретарь комитета ВЛКСМ) и парторг. Поскольку маленький зам и парторг оба были Вячеславами, то мы, чтобы не перепутать, звали их соответственно «Слава ВЛКСМ» и «Слава КПСС».

Потом Советский Союз развалился, КПСС перестала быть направляющей силой, и замов стали сокращать. Но поскольку замов сокращали сами же замы, в Главном политическом управлении СА и ВМФ, то после сокращения их у нас по штату стало пять. Ликвидировали парторга, но ввели должности замполитов боевых частей 5 и 7, комсомольца легким движением руки превратили в офицера-воспитателя, плюс к тому ввели невиданную ранее майорскую должность психолога.

Приехавшие в Балтийск с Дальнего Востока замполиты БЧ 5 и 7 оказались своими ребятами, корабельными. Бывшими комсомольцами с однотипных кораблей. С психологом все получилось гораздо интереснее. Я уж не знаю, где копали кадровики, но буквально за пару недель до перехода с Балтийского флота на Тихоокеанский на корабль прибыло зеленое чудо в лице капитана-летчика.

Тут надо сделать небольшое лирическое отступление и разъяснение. До этого явления мы сталкивались лишь с лейтенантами-двухгодичниками, призванными сразу после институтов. Будущего корабельного офицера к тяготам и лишениям военной службы готовят заблаговременно. И первое, к чему готовят – никогда и ничему ни при каких условиях не удивляться. Для этого есть великое множество способов, количество которых зависит лишь от фантазии училищных командиров. «По команде «Отбой» наступает тёмное время суток», «Круглое носим, квадратное катаем», «Подметание плаца ломами» и, наконец, «Закат солнца вручную». Плюс курсант в течение 4-5 лет обучения несколько раз проходит практику на кораблях, и приблизительно представляет, с чем столкнется в будущем. Добавим сюда тот факт, что на 10-й оперативной эскадре Тихоокеанского флота, для которой строился наш корабль, 90 процентов офицеров и 100 процентов мичманов были ссыльно-каторжными. То есть, называя вещи своими именами, распи*дяями, по выпуску которых из училищ их ротные командиры ставили свечки в церквях. Таким образом, они еще в училищах и учебках прошли все круги ада, после которых корабль не страшен.

А вот лейтенанты из института ничего этого не проходят. Их бросают в недра корабля, как щенков в омут: выплывет – значит, будет жить. Первые месяца три службы такой лейтенант мгновенно вычисляется по широко открытым, округлившимся глазам и перманентному когнитивному диссонансу. Он буквально воспринимает слова руководства, которые обычный офицер пропускает мимо ушей в виду их неинформационности. Невыбитая в училище фантазия живоописует ему старпомовские угрозы, лейтенант запирается в каюте и в ужасе начинает представлять, как старпом его будет «е*ать до тех пор, пока из ушей не повалит черный, едкий дым». Или как ему, лейтенанту, два года придется «ползать раком, пока не научишься Родину любить» и «гнить на железе, пока ушки не отвалятся». Такой лейтенант, посланный старшим на погрузку цемента, грузит его вместе с личным составом. А иногда и вместо. Такой лейтенант берет в каюту неработающий прибор и начинает его разбирать и паять, вместо того, чтобы взять и потрясти, как это делают все нормальные люди. И если после этого не заработает – заменить. Такому лейтенанту невозможно объяснить, что по команде «Залп» надо не только интеллигентно ткнуть пальчиком в красную кнопку «Пуск», но одновременно со всей силы ударить кулаком по приборной панели, чтобы замкнуть все цепи. И без этого обязательного ритуала с корабля не полетит ни одна ракета и ни один снаряд. В общем, проблем с таким лейтенантом подчас еще больше, чем с матросом.

Слава Богу, наш первый психолог Миша Павловский военное училище заканчивал, хоть и «ненастоящее». По старпомовской терминологии это была «Фабрика мягких игрушек» - так наш доблестный чиф называл все военно-политические училища. Ситуация осложнялась тем, что это была летная фабрика мягких игрушек. Где, в отличие от нормальных училищ, с первого же курса не показывали, что ты никто, зовут тебя никак, и вообще - бессмысленное говно, нет! Там наоборот – готовили элиту Вооруженных сил, четыре года вдалбливая в голову, что ты лучше всех. А после этого он еще шесть лет прослужил замполитом эскадрилии, где имел дело только с офицерами, то есть с такой же элитой.

И вот представьте себе картину: такой перфекционист из элитных попадает на корабль, где он действительно говно. Об этом можно даже не упоминать, достаточно посмотреть на вечно разбитую и вечно перевязанную Мишкину голову: передвигаться по кораблю тоже надо учиться. Но у старпома свои методы воспитания подчиненных, и главный из этих методов гласит: «Принципы воспитания детей, животных и подчиненных одинаковы, разница заключается лишь в количестве применяемого зверства». На зверстве старпом, особенно в море, не экономил, за глаза и в глаза называя Мишу «любимым асом Геринга» (мозговые процессы старпома логике не подлежали, но постоянно поражали даже подготовленных окружающих своими итоговыми выводами).

В общем, к середине перехода, где-то в районе Индийского океана, Миша окончательно понял свою корабельную ценность, и впал в депрессняк. Впрочем, в депрессии пребывал не он один. К тому времени нам всем было уже по*еру, куда плыть, в кого стрелять. Мы уже объелись морем, объелись заграницей, поняли, что везде люди, что пи*ды поперёк не бывает ни в черном, ни в азиатском, ни в латинском обличии. Апофеозом стала эскапада многократно упомянутого мною ранее инженера зенитно-ракетной батареи Андрея Борисовича Писарева. Который, сняв одновременно четырех проституток разных рас, цвета кожи и вероисповедования, устроил с ними, как потом выразился старпом, «экибану». Всем хотелось только одного: куда-нибудь прийти, и оттуда уехать в отпуск. Забыв, хотя бы на время, все эти тревоги, пожары, визиты, совместные учения и отсутствие берегов вокруг.

Но депрессняк у Миши налагался на потерю жизненных ориентиров, поэтому ближе к Вьетнаму он решил покончить жизнь самоубийством. Но и здесь суровое и горькое слово «суицид» из-за незнания Мишкой корабельной действительности превратилось в клоунаду.

Прямо в каюте Миша достал ножницы и стал тыкать ими в розетку, желая побыстрее свести счеты с жизнью. Но корабли наши проектировали тоже не глупые люди. Напряжение в каютных розетках составляет 127 вольт – то есть, то, что нас не убивает, а только делает сильней. Сует Миша ножницы в розетку, оттуда раздается – «Бах!», - Мишка отлетает, поднимает вылетевшие ножницы, и принимается по новой.

Всё это веселье с верхней койки наблюдает Мишкин сосед по каюте, командир группы разведки и радиоэлектронной борьбы Гена Абубекаров. Человек, в общем-то, совершенно незлобивый, даже добрый. Отнюдь не изверг. Только к тому моменту очень сильно за*банный морем. Гена внимательно смотрит за попытками суицида, после чего подает голос:

- Миша, не занимайся онанизмом. – говорит Гена. - В столе лежат ключи, боевой пост – напротив каюты. Там в розетке 380. Отмучаешься сразу.

Психолог рад был воспользоваться столь любезным советом, но на выходе из каюты попался на глаза заму. Дальше были крики, паника на глобусе, примчавшийся доктор мгновенно обколол Мишку какой-то гадостью, ненадолго превратившей его в растение. И до самой Кам-Рани психолог жил в каюте зама под его личным руководством. В это время в кают-компании живо обсуждали его дальнейшую судьбу:

- Зам, как придем, кадровикам скажи: пусть, бля*ь, еще танкистов нам присылают, десантников, саперов, - говорил за обедом старпом. – Хули мелочиться-то? Розеток у нас много…

Мишку сдали в Кам-Рани, в местный госпиталь. Откуда он прибыл через несколько месяцев уже гражданским человеком с каким-то жутким диагнозом. Чуть ли не шизофрения. Что не помешало ему возглавить отделение ГАИ в поселке Фокино, где базировались две из трех дивизий 10-й оперативной эскадры. Не просто сохранив капитанские погоны, но и быстренько став майором.

Но корабль не забывал. И дни рождения офицеров – бывших и настоящих, - помнил очень хорошо. Многие, уволившись или переведясь на Запад, увезли с собой купленные на Дальнем Востоке праворулевые машины. Регистрировали мы их все у Мишки, затем дружно обмывали, а потом еще много лет Мишка присылал нам обязательные тогда талоны о прохождении ТО. Как правило, ко дню рождения. И мы, показывая эти талоны друзьям и знакомым, всегда говорили: «Подарок от любимого аса Геринга».

Согласитесь, психолог, сошедший с ума и возглавивший после этого ГАИ – это, по меньшей мере, неординарно.


На нормальных кораблях самый высокооплачиваемый специалист – командир. Он, как правило, старше других, должностной оклад у него повыше, званием точно не лейтенант, да и выслуги хватает. Поэтому удивляться тут нечему. Но это – на нормальных кораблях. А поскольку большой противолодочный корабль «Адмирал Пантелеев» с момента его спуска на воду нормальным никогда не считался, то самым высокооплачиваемым специалистом на нём был не командир, а главный боцман. Старший мичман.

Получал он свои бешеные деньги по причине сумасшедшей выслуги. Командир нашел его у подводников, на спасательной лодке «Ленок», и уж как он его оттуда вытащил – одному Богу известно. Но только когда финансист принес мне на подпись зарплатную ведомость, первую с участием деда, и я увидел в ней дедову выслугу, то сразу понял, что столько не только не прослужу, но и не проживу.

Хоть Дед и пришел к нам с подводных лодок, но в дело своё вошел быстро. Матросы его дико боялись, и дико уважали, потому что через месяц от него на корабле не было тайн. Страстный рыбак, стоило кораблю встать на рейде или лечь в дрейф, как тут же организовывал на юте рыбалку в промышленных объемах. И приглашал на неё всех желающих. Однажды на моих глазах вместе со своими нукерами вытащил посредине Атлантики с километровой глубины морского окуня весом 76 килограмм. Семьдесят шесть – специально взвешивали. В Индийском океане вылавливал каких-то морских гадов, которых нет ни в одной энциклопедии. Там же как-то прямо на ходу надергали полторы тонны (!!!) тунца. Короче, с дедом на корабле проблем со свежей рыбой в любых количествах не было никогда.

Свой авторитет среди офицерского состава Дед поднял один раз, навсегда и на недосягаемую высоту, непосредственно перед нашим переходом на родной Тихоокеанский флот. Было это так.

Проводить последний советский корабль (а наш «Пантелеев» реально был таковым: мы проходили все испытания с советским военно-морским флагом, потом подняли его при принятии флотом, а уже через две недели поменяли на российский) к месту постоянного базирования прибыл Главком ВМФ адмирал Феликс Громов. Прибыл настолько неожиданно, что ничего не пришлось красить и надраивать. С ним приехала целая куча столичных и местных адмиралов – и все желали проверить, как мы готовы к переходу из Балтийска во Владивосток.

Вся эта адмиральская камарилья поднимается на корабль, командир рапортует Главкому. И тут из-за спины командира под старпомовское шипение вырисовывается широко улыбающееся лицо Деда. И что вы думаете? Грозное лицо Главкома расплывается в ответной улыбке. Он отодвигает командира, и идёт к деду, делая по дороге жест рукой адмиралам: мол, идите и смотрите.

Адмиралы идут, командир и старпом смотрят на происходящее с немым изумлением. Попробуйте и вы оценить её с точки зрения военного чинопочитания. Тут не столько адмирал разговаривает со старшим мичманом. Тут старший мичман периодически бьет адмирала по плечу. И до командира долетают обрывки фраз Деда: «Да ладно пи*деть!», «Ой, испугал ежа голой жопой!».

Адмирал же в ответ бьёт шапку оземь (то есть, об палубу), демонстрирует Деду лысину, клянётся мамой, распахивает шинель и показывает орденские планки до пупа. А Дед как бы пытается их у адмирала оторвать, проверяет на прочность. И от сюрреализма всего происходящего у командира со старпомом едет крыша.

Крыша ехала где-то минут сорок, всё то время, пока Дед лихо пикировался на юте с Главкомом. Наконец Главком пальчиком подозвал к себе Командующего Балтийским флотом (тот сам был в а*уе, поэтому подлетел на цирлах), сказал: «Акт подпиши, у них всё нормально», и снова повернулся к Деду:

- Григорич, будешь в Москве – заезжай. В баньку сходим, на охоту съездим, - и пошел с корабля. Вслед за ним шумной стайкой слетели проверяющие адмиралы, расселись по своим «волгам», и на корабле повисла мёртвая тишина. Она давила и наваливалась.

- Деда, а скажи-ка, откуда ты Главкома знаешь? – вкрадчиво прервал тишину командир.

- Я на «Адмирале Сенявине» старшиной на главном калибре служил. Уже в авторитете был. Вот он и пришел ко мне командиром группы управления, лейтёхой. Я его пять лет уму-разуму учил… Дай-ка вспомню, где-то в самом начале 60-х…

Снова воцарилась тишина. Она настолько затягивала, что прервать её решился я. Со всем возможным пиететом и нежностью:

- Деда, а ничего, что мы тебя на «ты» называем, и по твоему кораблю в обуви ходим?

- Да идите вы на*ер, салабоны!

- То, что мы тут все салабоны и зелень подкильная, сомнению не подлежит, - это подошел старпом, провожавший адмиралов. – Ты скажи, дед, какого хера ты тут делаешь?

- Не понял, - вскинул глаза старший мичман Терехов, главный боцман «Адмирала Пантелеева».

- Ну, на этой жестянке, - продолжал старпом. – С канатами и макаками е*ёшься, вместо того, чтобы папочку в Москве носить? - макаками, обезьянами и гоблинами старпом называл любимый личный состав.

- А-а-а, - ответ Дед. – Звал он меня. Только чего я там делать буду? Мне тут сподручнее. Привык. Ты куда, стервец, краску понёс? – это он уже выхватил глазом очередного гоблина пытавшегося под общую неразбериху что-то куда-то утащить…

Старший мичман Терехов начинал служить в 1953-м году, сделал десяток боевых служб на кораблях и два десятка автономок на подводных лодках, дизельных и атомных, на пенсию вышел в 1998-м. И сейчас, в свои 83 года, выглядит здоровее многих нас.

И два раза в неделю, в любую погоду ездит в бухту Патрокл с удочками. И всегда возвращается с уловом.


Командир 201-й бригады противолодочных кораблей каперанг Михаил Леопольдович Абрамов (в народе – Леопёрдыч) был существом злопамятным и мелочным. Хоть и дорос потом до начальника Главного штаба ВМФ и трехзвёздного адмирала. Сам он любил про себя говорить: «Я не злопамятный, просто злой и память у меня хорошая».

У него было удивительное умение превращать любое совещание, любую «летучку на бегу» и «пятиминутку», где он главенствовал, в бесконечное пережевывание грехов подчиненных. Грехов настоящих, мнимых и им, Леопёрдычем, подозреваемых. Заматывать до такой степени, что все уже забывали, по какому поводу собрались. Но все с такого мероприятия уходили обязательно выдрюченными во все отверстия.

В один из прекрасных осенних дней 1995 года большой противолодочный корабль «Адмирал Пантелеев» вышел в море на сдачу артиллерийской задачи.

Для «Пантелеева» задача многократно усложнялась тем, что всё стреляющее руководство только-только вступило в свои должности. Новым был командир ракетно-артиллерийской БЧ-2, и хоть он прослужил на этом же самом корабле комбатом почти шесть лет, но был по происхождению отнюдь не артиллеристом, а совсем наоборот – ракетчиком.

А артиллерийский комбат, то есть тот, которому непосредственно нажимать ногой педаль залпа, был и вовсе зелёным лейтенантом, едва выпустившимся из калининградской «безымянной балбесовки». Наше самое западное военно-морское училище называли так потому, что все приличные заведения были названы чьим-то именем, и только калининградское не было удостоено такой чести.

На флоте про таких лейтенантов говорят: «только с дерева». Для него всё было впервые: Дальний Восток, Тихий океан, выход в море, боевая стрельба. А ещё у него была свойственная всем лейтенантам абсолютная уверенность в собственных силах и умениях, хоть и учили его, как и во всех советских училищах, на том, что было снято с вооружения задолго до его, лейтенанта, рождения.

А тут ещё Леопёрдыч за полчаса до выхода на пароход припёрся, хотя не собирался, и никто его не ждал. И, естественно, когда корабль подошёл к границе полигона, он собрал руководство корабля «быстренько дать последние указания». И, естественно, эти краткие указания, как обычно, перетекли в долгое и муторное обжевывание последних, предпоследних и всех предыдущих грехов командира, старпома и командира БЧ-2.

А корабль тем временем, знаете ли, плывёт. А лейтенант-комбат где-то на глубине трёх метров ниже ватерлинии, на своем боевом посту, стучит копытом и ждёт команды. Огневая директрисса тем временем постепенно уходит в слепой сектор. А Михаил Леопольдович вошёл в раж, и вовсю нахлобучивает корабельных начальников. И ведь не скажешь целому командиру дивизии: «Мудак! Сейчас полигон закончится, придется разворачиваться, и заново все грёбаные поправки в артсистему вводить!»

И вот когда Леопёрдыч дошел до того, как хреново матросы на «Пантелееве» в целом, и в БЧ-2 в частности чистят ботинки и заправляют шконки – бабахнуло.

Все обомлели. Выскочили на ходовой. Видят интересную и легко объяснимую картину. Вторая башня, из пушки которой вьется свежий дымок, смотрит, как и положено, вбок, в сторону полигона. А вот первая башня никуда не смотрит. То есть, стоит себе в походном положении и целится по курсу корабля. Но дымок из ее пушки тоже вьется исправно. Поскольку лейтенанта учили на те системы, что были сняты с вооружения году этак в 1965-м, то на новой системе он просто-напросто не синхронизировал башни.

Тут, конечно, под вой Леопёрдыча («Даже стрельнуть нормально не можете, сволочи!») все кинулись к монитору локатора. Посмотреть, что там у нас впереди, куда улетел боевой 100-миллиметровый снаряд. Впереди была земля, и прибрежная деревня Романовка. Правда, до нее было километров 25, тогда как предельная дальность стрельбы АК-100 по документам числилась 21.500 метров. Все выдохнули.

Лейтенанта-комбата выдернули за тёплое вымя из корабельных недр, и отдали на съедение Леопёрдычу. А сами быстренько отстрелялись – и домой.

Дома, во Владивостоке, корабль на стенке ждал бледный дежурный по дивизии. Ему уже успели позвонить из краевого управления МВД, и вкрадчивым голосом поинтересовались, не было ли случайно у доблестных моряков каких-нибудь стрельб? Поскольку стрельбы запланированы были, дежурный по дивизии сразу же включил дурака, и пообещал соединить с комдивом, как только тот появится.

Соединили с комдивом. В ходе взаимоинтересной беседы двух полковников выяснилась интересная штука. Ежели по Романовке никто из флотских случайно не пальнул, то у доблестной милиции вырисовывается настоящий и всамделишный террористический акт со всеми вытекающими последствиями. Хоть и не случилось ничего страшного – баньку взрывной волной развалило, да в бычка, мирно жующего травку, прямое попадание. Выработали консенсус: панику на глобусе не начинать, последствия ликвидировать силами экипажа.

Дальше командир корабля заслушал во флагманской каюте кратенькую (на часик) лекцию от Леопёрдыча о мудаках-лейтенантах, расстреливающих бычков с 25 километров. По кораблю в это время собирали «нерукожопых» матросов, умеющих забить гвоздь, снабженца раскулачивали на тушенку и сгущенку, а старпом прикидывал, сколько взять с собой спирта. При ежемесячной корабельной норме в 236 килограммов у любого уважающего себя старпома всегда имеется заначка минимум в полтонны. Вопрос заключался лишь в том, сколько понадобится?

Делегация прибыла в деревню. Матросы восстанавливали раскатившуюся баньку и засыпали воронку эпицентра, пришедшуюся аккурат на деревенскую окраину. Бабке, хозяйке невинно убиенного бычка, сразу выдали «за моральный ущерб» тушенки по весу бычка и сгущенки без меры. Но главное, выдали 10 литров спирта – и тут началось…

Узнав, что моряки привезли спирт, вся деревня ломанулась собирать осколки снаряда и вышибать у себя в избах окна. С этими осколками местные жители прибывали к старпому с требованием сатисфакции в жидком виде. «А бычка-то Ануфриевны мы ужо как любили, как любили!» - звучало со всех сторон.

Старпом зверел, видя, как тают запасы спирта, но поделать ничего не мог. Инструктаж от командира перед выездом был предельно кратким и чётким: «Если хоть одна б*ядь хоть когда-нибудь, хоть где-нибудь…» Так все восемь 40-литровых бидонов и разошлись. И в Романовке начался долгий праздник…

Вы спросите: что сделали с лейтенантом? А он уже давно не лейтенант. Он уже капитан первого ранга, и начальник штаба той самой 201-й дивизии противолодочных кораблей Тихоокеанского флота. И именно с ним я договаривался сперва о посещении московскими журналистами «Адмирала Трибуца», а затем об экскурсии омского «Авангарда» вместе с паном Ржигой на «Маршал Шапошников» (ибо мой «Пантелеев» оба раза был на боевой службе).

Вот только своего начальника штаба все в дивизии за глаза называют «Снайпером». Хотя уже практически никто не знает, откуда это прозвище взялось. Двадцать лет прошло… С тех пор больше никому не удалось вальнуть бычка 100-миллиметровым фугасным снарядом прямым попаданием с 25 километров.

А вам слабо?


Он свалился на наш корабль внезапно, как метеорит. И, естественно, звать его стали точно так же. Потому что звать, как было написано в военном билете, было невозможно: русский язык неспособен переварить пять букв Ы в имени-фамилии-отчестве.

Айдыл Ымыргенович Шыырап был восьмым ребенком в своей семье, и его порядковый номер был далек даже от середины полного списка. Детей в семье было так много, что сперва закончились национальные имена, потом интернациональные, а потом у родителей закончилась фантазия. Поэтому самого младшего брата Айдыла звали Ильич, а самую младшую сестру – Пенсия. Я искренне надеюсь, что Ильич Ымыргенович и Пенсия Ымыргеновна до сих пор живы, здоровы и у них всё хорошо.

Но это всё мы узнали потом, потому что вначале Айдыл Ымыргенович по-русски не говорил и русский не понимал. По этой причине его не распределили ни в одну боевую часть, зато за него, засучив рукава, взялся замполит. Переворотив справочники, зам узнал, что тунгусы – это те же эвенки. С чувством выполненного долга зам, взяв с собой Шыырапа, отправился на эсминец «Быстрый» (в народе – «Вялый»), где по данным разведки служил русскоговорящий эвенк.

Тут его ждало первое разочарование. Выяснилось, что «Дед Мороз был пьян сам по себе, а Снегурочка – сама по себе». И тунгусы с эвенками настолько различаются меж собой, что их языки не имеют никакого сходства. Примечательно, что даже сейчас все справочники относят тунгусов к эвенкам, и даже всезнающая «Википедия» грешит этим, но я-то знаю лучше, поскольку учился на собственном опыте, а не на справочниках.

Дальше у зама начались мытарства: он ходил по всей эскадре, выискивая на кораблях, в гараже и подсобном хозяйстве всевозможных алеутов, коряков, нанайцев и прочих чукчей. С одной-единственной целью: найти переводчика. Но Шыырап продолжал смотреть на зама своими добрыми, воловьими глазами и мотал головой.

Энергия у замполита закончилась недели через три. И он пришел к старпому, чтобы передать Метеорита в какую-нибудь боевую часть. Хотя «какую-нибудь» - это было слишком сильно сказано. Иного пути, кроме Службы снабжения, у Шыырапа не было. В самом деле, не отправишь же его в штурмана? А в ракетчики или торпедисты – это ж куда у нас ракеты полетят и торпеды поплывут? И в связисты его нельзя, там русский язык нужен. И в механики ни в коем случае – у нас котлы со всеми их многочисленными защитами от дурака и вполне себе русскоговорящие макаки взрывали, а уж такой…

В общем, все дороги вели к снабженцам, но напрямую ко мне замполит привести это чудо не мог. Потому что у замполита еще оставалась совесть. Немного, но оставалось. К тому времени в основном его стараниями в моей службе снабжения из 14 человек срочной службы насчитывалось:

- литовец – 01 штука;
- один русский (до сих пор не пойму, как он туда затесался);
- два бульбаша-буддиста (причем братья-близнецы, которых я начал различать только к концу их службы, а буддисты потому, что вывести их из себя было невозможно в принципе);
- два хохла (в том числе один западенец, что само по себе страшнее атомной войны);
- два узбека;
- один казах;
- один дагестанец;
- один черкес;
- один азер;
- один каракалпак;
- и венчал этот зверинец самый настоящий, «марочный» еврей – причем из Биробиджана, из той единственной еврейской семьи в Еврейском автономном округе, главу которой раз в год показывали во всех теленовостях, это был его дедушка.

В таком интернационале не хватало только тунгуса – и вот он появился! Этому радостному событию предшествовал задорный торг работорговцев, прошедший в каюте старпома. За столь ценный подарок со стороны командования я, к тому времени уже матерый старлей, умеющий глядеть в перспективу, потребовал от командования документы на отпуск, переходящий в увольнение, для своего самого злобного годка.

Спор длился долго. Для военнослужащих срочной службы в принципе нет ничего слаще, чем отпуск, переходящий в дембель. Особенно на Дальнем Востоке, где дальняя дорога позволяет отправится на гражданку еще до приказа Министра обороны. Это поощрение применяется к лучшим из лучших, передовикам и стахановцам.

Мой злобный годок не был не только лучшим из лучших, он не был даже лучшим из худших. А еще он был дагестанцем со всей присущей дагам неукротимостью. На дрессировку этого вайнаха я потратил целый год, а он, в свою очередь, провел этот год в основном в карцере и цепном ящике. Где жратву бросали сверху, а ходить можно было только под себя. В среднем раз в две недели за ним бегал дежурный по кораблю со штатным оружием, снятым с предохранителя, с досланным патроном и криком: «Убью накуй!». Четырежды командир клялся своим здоровьем, а старпом бесчисленное множество раз – моим, что этот джигит уйдет на гражданку 31 декабря в 23 часа 59 минут и ни секундой ранее. Обо мне и говорить не стоит: всю военную карьеру этого джентльмена я разрабатывал наиболее изуверские способы его убийства. Потому что просто сварить его в кипящем комбижире, предварительно содрав с него живьем кожу и посыпав солью, казалось мне недостаточной сатисфакцией за выпитую у меня кровь и разорванный мозг.

Именно поэтому договорно-рабовладельческий процесс продолжался достаточно длительное время. Несколько раз меня выносило из старпомовской каюты могучими ебуками. Но я успевал выкрикнуть: «Тогда тра*айтесь с ним сами!», после чего переговоры продолжались.
Я знал, чего добиваюсь, и понимал, что овчинка выделки стоит. И когда мы наконец стукнули со старпомом по рукам, я дождался, пока писарчук подготовит и принесет все необходимые документы и объявил своему подразделению большой сбор.

Дальше начался процесс, который никогда не опишут ни в одном учебнике по воспитательной работе в СА и ВМФ. Но на котором стоит и будет стоять российский флот. Вкратце представив личному составу молодое пополнение в лице Шыырапа, я воздел к небу руки с документами на увольнение. Долго тряс ими. Сунул эти документы каждому под нос, дав возможность разглядеть все печати и подписи. И делал это до тех пор, пока у личного состава изо рта не стала капать пена на палубу. Оттолкнув дага, который обнимал меня за ноги и со словами «Атэц радной!» норовил поцеловать руку, я заявил, чтобы он не обольщался. Что сойдет он с корабля, несмотря на все продемонстрированные документы, тогда, когда захочу я. А я захочу тогда, когда эта обезьяна (и мой указующий перст впился в бедного Шыырапа) начнет меня понимать и станет бодро лопотать по-русски. После чего дал команду: «Разойдись!».

Но быстро никто не разошелся, все сочувствующе смотрели на ничего не понимающего Шыырапа. Каждый пожал ему руку, а годок – кок-инструктор даже приобнял его и сказал: «Дэржись, джан!..»
На следующее утро, во время подъема флага выяснилось, что Шыырап начал меня понимать. На второй день он по-русски обратился к дежурному по камбузу, отчего мичман в ужасе бежал, теряя на ходу колпак и повязку. К исходу третьего дня бедный тунгус под руководством дирижирующего дагестанского наставника без запинок и с выражением прочитал перед дверью моей каюты «Белеет парус одинокий». Отчего у проходящего в этот момент мимо замполита началась форменная истерика.

Спустя несколько лет, уже на гражданке, я услышал достаточно интересный анекдот. О том, как провинциальный город был весь обвешен афишами гастролирующего цирка. Афиши гласили: «Невиданное чудо! Летающие и поющие крокодилы». На премьеру набился полный зал, все ждали, где и как их будут обманывать. Но обмана не было: на арену вылетели крокодилы, которые стали летать по кругу и человеческими голосами петь детские песенки.

Наконец под аплодисменты обалдевшей публики они улетели, и только самый маленький, вконец устав, приземлился прямо на колени дородной тетки в первом ряду. Тетка погладила тяжело дышащую рептилию по голове и спросила:

- Миленький, кто же вас этому научил?

У крокодила из глаза скатилась слеза, и он по-человечески ответил:

- Тетенька, вы бы знали, как нас пи*дят!..

Так вот, для меня этот анекдот ничего нового не открыл. По этому принципу строится вся военная служба. Можно месяц искать переводчика, а может решить вопрос по-другому, и – кардинально. Потому что на флоте никому не интересно, каким образом ты станешь решать невыполнимую задачу. Ты просто должен её выполнить. У американцев есть такое расхожее выражение: «Do or die» - «Сделай или сдохни». В России говорят: «Сдохни, но сделай». Таким образом, смерть не является у нас достаточным основанием для невыполнения поставленной задачи.

 

 

Источник

Система Orphus Просмотров: 189 | Добавил: kapt_of_fregat | Теги: юмор | Рейтинг: 0.0/0
поделись ссылкой на материал c друзьями:


Высказанные в текстах мнения могут не отражать точку зрения редакции
Всего комментариев: 0
avatar



Форма входа
нет данных
Логин:
Пароль:

Полезные ссылки

Яндекс.Метрика

E-mail:admin@wpristav.ru



Курс валют
Загружаем курсы валют от minfin.com.ua

Видеоподборка
00:10:07

00:01:08

00:01:01

00:03:24

00:04:45

Новости партнёров

Обратите внимание:



Новости партнёров


Мини-чат
Загрузка…
▲ Вверх
work PriStaV © 2018 При использовании материалов гиперссылка на сайт приветствуетсяХостинг от uCoz